Единственный его ответ — еще более прищуренный взгляд.

— Я шучу, — добавляю я, натягивая улыбку. — Я знаю, что вы меня не зовете. Но если серьезно, это уже перебор. Завтра я займусь тем, как все это грамотно вывернуть.

— Почему ты решила, что я тебя не зову?

С моих губ срывается легкий смешок.

— Ну пожалуйста. Я совсем не в вашем вкусе.

Он хмурится, но не своей обычной хамской хмуростью. В этой скорее недоумение, чем злость, и я торопливо добавляю:

— Не то чтобы вы были в моем.

Он откидывается назад и ворчит:

— Я всем по вкусу. А теперь объясни, почему не тебе.

— Всем? — я смеюсь.

Ну да, вообще-то так и есть. Если вам нравится типаж «высокий, темный, красивый и мрачный». И да, у него красивые глаза. Даже если большую часть времени он ими испепеляет. Контраст между зелеными радужками и темными волосами каждый раз застает меня врасплох. Я почему-то всегда ожидаю карие и каждый раз он умудряется меня удивить, моргнув.

Он не отвечает на мой вопрос. Просто продолжает меня разглядывать.

Я вздыхаю.

— Я видела женщин, с которыми вы встречаетесь.

Глаза Беккета расширяются, и сердце у меня застревает где-то в горле.

— То есть… забудьте. О чем мы вообще говорим? Нам нужен план.

Он улыбается, и мое глупое сердце тут же начинает спотыкаться.

— Он у меня есть.

Прижав ладонь к груди, я с облегчением выдыхаю.

— Отлично. И какой же?

— Мы женимся.

Мои глаза распахиваются, и из меня вырывается громкий, совершенно неподобающий леди смех от абсурдности этого предложения.

Беккет лишь продолжает удерживать на лице эту чертову улыбку. Он что, с ума сошел?

— Вы пьяны.

На барной стойке передо мной вибрирует телефон. Я дважды сжимаю боковую кнопку, чтобы экран погас. На заставке — мы с детьми. Редкий кадр: лица чистые, волосы не торчат во все стороны, одежда не заляпана едой или грязью.

Беккет бросает взгляд на экран, и его лицо смягчается. Он берет телефон и подносит к своему лицу.

— Не думаешь, что мы выглядели бы отличной семьей?

Он в своем уме?

— Мистер Лэнгфилд …

— Тебе уже пора звать меня Беккетом. Мы же помолвлены.

— Мы не помолвлены, — фыркаю я.

— Хочешь кольцо? — спрашивает он, приподняв брови. — Конечно хочешь. Золото или платина? Ты ведь носишь только эти бриллиантовые гвоздики.

Он наклоняется так близко, что мне становится трудно дышать.

Он собирается меня поцеловать? От одной мысли по спине пробегает дрожь. Хорошая она или плохая — пока неясно.

— Значит, золото, — бормочет он, и, клянусь Богом, принюхивается ко мне.

Я пахну?

Возможно, панкейками, которыми кормила Адди утром. Или кофе. Господи, надеюсь, я воспользовалась дезодорантом. Материнство — это постоянные вопросы без ответов.

Он чуть отстраняется, но все равно нависает надо мной.

— Ну что скажешь? Я дам тебе хорошую прибавку, — он наклоняет голову и смотрит в сторону, будто просчитывает план. — Мы будем вместе ходить на мероприятия — мы и так это делаем. Есть вместе — тоже уже есть. Следить, чтобы нас фотографировали вдвоем — это и так происходит. Единственное изменение — тебе придется почаще быть с детьми на публике. Но клянусь, я буду с ними хорош.

— Мистер Лэнгфилд… — я осекаюсь, заметив его взгляд. — То есть Беккет. Я ценю предложение и уверена, что вы были бы хороши с моими детьми, но у вас должны быть варианты получше. Может, вы наймете актеров, которые притворятся вашей женой и детьми?

Идея, конечно, тоже нелепая, но в ней не замешаны ни я, ни мои дети, а это главное.

— Отец узнает, — бормочет он.

— И что?

— Он не хочет, чтобы я изображал брак. Он хочет, чтобы я повзрослел. Он хочет, чтобы я по-настоящему женился.

Я бледнею.

— Но мы же не собираемся жениться по-настоящему.

Он пожимает плечами, словно речь о пустяке.

— А почему нет? Я смогу продать наши настоящие отношения. Мы и так проводим вместе девяносто процентов времени, Лив. Никому не покажется странным, что после твоего развода я пригласил тебя на свидание, и между нами что-то возникло. Мы поехали в Вегас, и я не смог устоять. Мне нужно было сделать тебя своей сразу.

— Не покажется странным? — я отшатываюсь. — В это невозможно поверить, Беккет. До этой секунды я была уверена, что ты вообще не знаешь о моем разводе.

Он допивает виски и жестом зовет бармена.

— Гэвин сказал, — он понижает голос, и тот становится мягче, теплее. — Почему ты мне не сказала? Я бы помог найти адвоката.

Что вообще происходит? Я ударилась головой по дороге на работу? Может, самолет разбился, и я застряла в альтернативной реальности. Беккет Лэнгфилд никогда не интересовался личной жизнью сотрудников, тем более не хотел ее обсуждать.

Я складываю руки на стойке и делаю успокаивающий вдох.

— Мне не нужна твоя помощь. Я прекрасно справилась с разводом сама.

Он кивает.

— Я рядом, если понадобится, Лив.

В его голосе появляется тепло, и, как бы я ни старалась сопротивляться, на губах появляется мягкая улыбка. Я подношу бокал к губам, чтобы ее скрыть.

— Спасибо, мистер… — я глубоко вдыхаю. — Спасибо, Беккет. Я это ценю. Мы разберемся с твоей ситуацией. Ты хороший человек. Тебе не нужно жениться ради репутации, — я тихо смеюсь. — И уж точно не на матери-одиночке с разваленной жизнью.

Он опирается локтем на стойку и поворачивается ко мне всем телом.

— У тебя разваленная жизнь?

Я фыркаю и качаю головой.

— Я не хочу об этом говорить.

Готовая свернуть разговор, я снова тянусь к бокалу — и обнаруживаю, что он пуст.

Беккет снова машет бармену. Тот наполняет мой бокал, а Беккет просит оставить бутылку и принести второй. Он наливает себе и чокается со мной.

— За то, чтобы не говорить об этом, — говорит он с приподнятыми уголками губ, которые почти можно принять за улыбку.

Он делает медленный глоток. Когда ставит бокал и проводит языком по нижней губе, жар поднимается у меня в груди.

У Беккета Лэнгфилда красивый язык.

И длинный.

У людей вообще бывают красивые языки? Наверное, нет. Но у него — конечно. У Беккета все красивое. Даже эти чертовы руки. Когда он сжимает ладонь, лежащую на бедре, у меня из горла вырывается тихий всхлип.

Черт.

Я украдкой смотрю вверх, надеясь, что он не услышал, но, разумеется, его взгляд прикован к моим губам, будто он пытается понять, откуда донесся звук. Одного этого взгляда достаточно, чтобы внутри вспыхнуло пламя. И вдруг все здесь становится настоящим пеклом. Я дергаю топ, надеясь хоть немного остыть, но лишь привлекаю его внимание. Теперь его глаза загораются, когда он смотрит на мою грудь.

О боже. Кажется, я тоже пьяна.

А если есть что-то, чего точно не стоит делать, так это напиваться в Вегасе с горячим начальником. Никогда не знаешь, чем это закончится…

Теплая ладонь скользит по моей спине, и я стону.

— Не сейчас, Винни.

Она вечно пробирается ко мне в кровать, а ночью от нее такой жар, будто рядом адское пекло.

Я скидываю простыню, наслаждаясь прохладой, и приоткрываю один глаз. На большее меня не хватает — ощущение такое, будто на голове сидит слон весом в тысячу килограмм. Желудок подкатывает, когда солнце бьет прямо в лицо, и я тут же зажмуриваюсь.

— Почему? — ною я. — Почему здесь так светло?

У нас в доме крошечные окна. Как вообще сюда может пробиваться такой свет?

— Выключи свет.

Наверняка Винни включила его посреди ночи, когда снова прокралась ко мне.

Услышав низкое рычание у самого уха, я распахиваю глаза и в панике отползаю к краю матраса. Сердце колотится, включается режим «бей или беги»… и вот тогда я это вижу.

Рядом со мной — во всей своей голой красе — задница.

Ладно, не просто задница. К ней, очевидно, прилагается целое тело, но я вижу только ее. Очень упругую. Очень круглую. И абсолютно голую задницу. Мои глаза отказываются смотреть куда-то еще.