Улыбнувшись ей, я осматриваю салон, проверяя, приехал ли уже Беккет. Когда замечаю его, моя улыбка мгновенно превращается в хмурый взгляд. Он сердито щурится, снимая пиджак с широких плеч.

Я подпрыгиваю и с трудом сдерживаю вскрик, когда Линдси хлопает меня по спине. Похоже, теперь мы обнимаемся как близкие друзья. Я наклоняюсь к ней — почему бы и нет.

С неловким смешком она говорит:

— У тебя к спине прилипла салфетка для сушки.

Когда она отлепляет ее и поднимает, я выхватываю салфетку и со стоном прячу в карман.

— Клянусь, раньше я не была такой катастрофой.

Линдси искренне улыбается.

— Материнство — это тяжело.

— Аминь, — бормочу я.

— Принести тебе кофе?

Закрыв глаза, я киваю.

— Благослови тебя Бог.

— Добавить туда немного виски?

Я бросаю косой взгляд на начальника и задумываюсь.

— Нет, но если плеснешь ему, может, он хоть немного перестанет так зыркать.

Она понимающе ухмыляется и, покачивая бедрами, уходит в камбуз, а я направляюсь к Беккету, скрывая, в каком я на самом деле раздрае. Расправляю плечи, поднимаю подбородок и включаю Лив, у которой все под контролем. Ту самую, которая ежедневно ставит его на место. Иначе мы просто не сработаемся.

— Доброе утро, сэр, — говорю я, ставя сумку на кресло напротив него.

— Ты опоздала, — бурчит он. Ни «доброе утро», ни «как дела».

Начало просто великолепное.

Когда я не отвечаю, Беккет окидывает меня взглядом с головы до ног. Дойдя до обуви, он щурится.

— И туфли у тебя разные.

Опустив подбородок, я смотрю вниз и убеждаюсь: одна черная лодочка с острым носком, вторая — с округлым.

Черт. Этот развод меня добивает.

Жизнь с двадцатью пятью детьми меня добивает.

Ладно, с семью, но Дилан иногда создает ощущение, будто их куда больше. Ее свободолюбие и легкость — как глоток свежего воздуха, но в нашем доме нет ни намека на порядок. Вообще.

— Черт, — бормочу я. Что тут еще скажешь? Я стою напротив одного из самых завидных холостяков Бостона, задержала рейс в Лас-Вегас и даже туфли надела разные. — Переобуюсь, когда приземлимся, мистер Лэнгфилд.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть его измученного выражения. Иначе станет еще более стыдно.

День за днем я поддерживаю образ женщины, у которой все идеально: волосы всегда убраны в пучок, каблуки — максимально высокие, чтобы добавить рост. Всегда в своем фирменном черном, чтобы скрыть формы. По сути, заходя в офис, я живое мошенничество. За его пределами я совсем не такая собранная, но последние десять лет моя цель — ни в коем случае не дать мужчине напротив это понять.

Я опускаюсь в кресло рядом с ним, игнорируя запах, который тут же обрушивается на меня. Свежая кожа и легкая нотка мяты. Он всегда пахнет чистотой, и мне стоит огромных усилий не втянуть воздух глубже каждый раз, когда мы рядом.

Беккет вытягивает шею и смотрит на меня исподлобья.

— Мы работаем вместе больше десяти лет. Почему ты до сих пор так меня называешь?

Я поднимаю на него взгляд, пристегиваясь.

— Что?

— Ты зовешь Гэвина по имени. Даже моего отца называешь Престоном, — он долго хмуро смотрит на меня, будто перебирая воспоминания.

— Ты не слышишь и половины того, что я тебе говорю, зато подмечаешь мои разговоры с другими? — слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

Губы Беккета дергаются, словно он хочет улыбнуться, но взгляд остается жестким.

— Простите, сэр. Это было грубо. Давай начнем сначала. У меня было паршивое утро.

Если бы я не знала его так хорошо, я бы поклялась, что его лицо смягчается. Он кивает.

— Да, похоже, ни у кого из нас день не задался.

Рядом с нами появляется Линдси с чашкой кофе.

— Вам еще что-нибудь нужно?

Я качаю головой, Беккет делает то же самое.

— Через несколько минут взлетаем. Если что-то понадобится, дайте знать.

Она исчезает, оставляя меня наедине с кофе и вихрем мыслей о том, что же такого могло испортить Беккету день.

Но когда я поворачиваюсь, чтобы спросить, его внимание уже приковано к экрану ноутбука, и я решаю оставить это.

Спустя несколько часов он все с тем же чертовым хмурым выражением, и я понятия не имею почему. Мы провернули обмен, к которому он стремился, а Revs выиграли первый матч серии. Да не просто выиграли — разнесли соперника в пух и прах, девять к одному. До «сухаря» не хватило всего одного очка. Игра была невероятная, так что его настроение совершенно неуместно.

— Лив, — говорит Беккет, разглядывая меня, когда я подхожу. Его голос вдруг становится выше, будто он и правда рад меня видеть. Или удивлен, словно сам меня наколдовал.

О боже. Ему точно что-то нужно.

— Мистер Лэнгфилд, — я чуть приподнимаю подбородок и усаживаюсь на высокий стул рядом с ним у бара. — Отличная игра.

Бармен кладет передо мной салфетку, и я заказываю бокал пино нуар. Я почти не пью, но надеюсь, что алкоголь поможет расслабиться и нормально выспаться. Завтра еще одна игра, потом поздний перелет домой, где меня снова ждет детская вахта — она же материнство.

Сегодня мой единственный вечер свободы. И все же я не могу сдержать смешок, потому что поменяла присмотр за одной группой детей на другую. Просто это — взрослый мужчина с повышенными требованиями.

Когда бармен ставит передо мной вино, я поворачиваюсь к Беккету, чувствуя на себе его стальной взгляд. Игнорировать его можно лишь ограниченное время.

— За нас, — предлагаю я, поднимая бокал.

Он щурится, когда я слегка касаюсь его бокала своим — тот опасно болтается у него между пальцами.

Покрасневшие глаза встречаются с моими. Очевидно, он выпил куда больше, чем один виски.

— За что пьем? — тянет он.

Он пьян?

Я кривлю губы.

— За отличную игру? — когда выражение лица не меняется, добавляю: — С вами все в порядке, мистер Лэнгфилд?

Я жестом подзываю бармена и прошу воды.

Беккет опускает голову и стонет.

— Стало только хуже, Лив.

Хотя я все еще зову его мистером Лэнгфилдом, он всегда обращается ко мне по имени.

— Что на этот раз?

— Сабрина поговорила с прессой.

— Твоя бывшая? — я придаю лицу нейтральное выражение, хотя никогда ее не любила. Почему-то он до сих пор с ней общается. Их матери дружат, они выросли вместе — у ужасных людей всегда находится повод держаться друг за друга.

— А о ком еще, по-твоему, я могу говорить? — бурчит он.

— Ладно. Как именно она все усугубила?

Он моргает и проводит рукой по лицу.

— Она сказала, что не понимает, почему это вообще новость — что я не люблю детей. Я никогда их не любил. Из-за этого мы и расстались.

Я втягиваю воздух.

— Вот стерва.

Его глаза распахиваются от моей реакции, и он выпрямляется на стуле. Обычно я не ругаюсь при тех, на кого работаю, но, если честно, после вчерашнего книжного клуба я слишком вымотана, а после утреннего кошмара — слишком зла. У меня просто нет сил себя фильтровать.

Делия заставила нас обсуждать автобиографию до одиннадцати вечера. Подробно — саму женщину и то, как, по нашему мнению, ее детство повлияло на ее жизнь. Мне стоило нечеловеческих усилий не заорать, что я понятия не имею, почему она делала то, что делала, потому что я, черт возьми, не читала эту книгу. Добавить сюда долгий день с перелетами и игрой, этот бокал вина и моего пьяного начальника — и мой внутренний цензор окончательно дает сбой.

— Она не хотела меня подставить, — объясняет он, возвращая меня к текущей проблеме.

Я приподнимаю бровь и тихо фыркаю. Он слишком доверчив, если правда в это верит.

— Но это уже неважно. Суть в том, что мы перешли на уровень «полная боевая готовность». Я не хотел этого, но придется сделать то, что предложил отец.

— А именно?

— Жениться на женщине с детьми.

У меня вырывается звук, отдаленно похожий на смех, и я пожимаю плечами.

— Как бы ни было приятно, что вы сначала подумали обо мне, я не заинтересована, мистер Лэнгфилд.