А может, это просто мои комплексы.

Так что я позволяю Беккету касаться меня. Разжигать нас обоих. Целовать так, что я тупею от удовольствия и забываю о своем белье — ровно до того момента, когда его руки скользят по моим ногам и натыкаются на самые «сексуальные» трусики, известные человечеству.

Спанкс.

— Что за хрень? — тембр его голоса низкий, жесткий, и по позвоночнику разбегается смесь нервов и желания.

Я отпускаю его шею и дергаю подол платья, пылая от стыда. Разумеется, он и не думает меня отпускать. Вместо этого опускается на колени, отмахивается от моих рук и задирает платье.

— Пожалуйста, Беккет, — умоляю я, сводя колени в тщетной попытке скрыть позорное белье. — Может, ты разденешься и ляжешь в кровать? Дай мне минутку, я приведу себя в порядок. Обещаю, тебе понравится. — Я шевелю бровями, хотя при нарастающей панике этот жест вряд ли выглядит соблазнительно.

Он рычит:

— Что это такое?

Я с шумным выдохом сдаюсь и позволяю ему поднять платье, чтобы он стал свидетелем моего полного и абсолютного унижения. Вся притягательность и уверенность, которые у меня были вчера ночью, испарились без следа.

Черное утягивающее белье впивается в ребра и бедра, превращая меня в колбасу.

Чертовски сексуально.

Беккет цепляет пальцами черную ткань, вдавливается в бедро и тянет.

— Черт.

Я откидываю голову к стене и закрываю глаза, сдерживая жжение слез.

— Просто отпусти меня.

С рыком он задирает платье до живота. Потом дергает ткань, пытаясь стянуть ее с моих полных бедер.

— Что это вообще? Как, черт возьми, это снимается?

Я стону.

— Это спанкс. Они нужны, чтобы все мои болтающиеся части были на месте.

— Твои болтающиеся что? — он тянет снова, взгляд безумный. — Нам нужны ножницы!

Голос у него высокий, панический, будто он правда встревожен, и по какой-то причине меня это смешит.

— Беккет, все нормально.

— Это не нормально. Твое тело буквально душат в этом приспособлении. И ты носила это весь день? У тебя могла нарушиться циркуляция крови. — Он снова дергает ткань.

От серьезности его лица и тревоги в голосе меня просто накрывает. Я начинаю трястись от смеха и сгибаюсь пополам, с глухим стуком утаскивая Беккета за собой на пол.

— Ты в порядке? — маниакально спрашивает он, глаза у него распахнуты до невозможного.

Я смеюсь так сильно, что почти не могу дышать. Он так переживает, так волнуется — из-за моего белья, — что это просто абсурд. В ответ я могу выдать лишь фырканье.

Он сталкивает меня с себя и укладывает на спину, готовый… к чему? Делать мне искусственное дыхание? Проводить экстренную операцию по спасению моих «болтающихся частей»? От этой мысли меня накрывает новый приступ смеха.

С выражением чистого ужаса Беккет вглядывается мне в лицо.

— Что вообще происходит?

— Милый, со мной все в порядке, — выдыхаю я, хватая воздух. — Это просто белье.

— Это не белье. — Он снова поддевает ткань пальцем у моего бедра, возмущенно фыркая. — Это камера пыток.

Мы оба разражаемся смехом. На этот раз заваливается он. Лежа рядом, на спинах, мы дергаемся, задыхаемся и хрипим от смеха. Когда наконец удается перевести дыхание, Беккет поворачивается на бок и подпирает голову локтем.

— Зачем, черт возьми, ты это носишь? — Он берет меня за руку и переплетает наши пальцы, ожидая ответа.

Я долго и громко выдыхаю, ощущая, как подкрадывается поражение.

— Я не такая, как женщины на стадионе и на арене сегодня.

Он хмурится, брови сходятся к переносице.

— И что это вообще значит?

— Жены игроков, девушка твоего брата — они все молодые и красивые. В майках им хорошо. Милые, маленькие, с фамилиями своих парней на спине.

— То есть… ты хочешь мою фамилию на своей спине?

— Нет. — Я откидываю голову и стону, глядя в потолок. — Я к тому, что… я не молоденькая девчонка. Эта майка? Если бы я ее застегнула, выглядело бы как палатка. А это платье? Если я не надену спанкс, — я вытаскиваю руку из его пальцев и показываю на живот, — все это будет на виду.

Его руки сжимаются на моей талии, и он издает хищное рычание.

— Сними это.

Я фыркаю, но, если честно, мне уже так надоело носить этот корсет. Он все равно уже сполз, живот открыт, и свою функцию он больше не выполняет.

Я иду в ванную и включаю душ, даже не закрывая дверь. После двенадцати часов под вегасским солнцем мне достаточно.

Я только успеваю встать под струи, подставив лицо горячей воде, как стеклянная дверь открывается, и внутрь заходит Беккет.

— Иди ко мне, — бормочет он, протягивая руки.

— Но ты увидишь все мои болтающиеся части, — наполовину жалобно тяну я.

Он не позволяет мне отступить. Притягивает к себе, крепко обнимает и прижимает губы к моему лбу.

— Тебе не нужно прятать от меня свои болтающиеся части. Ты красивая.

— Это не меняет того, что я чувствую, — бормочу я ему в грудь.

— Я это понимаю. Но можно я скажу, что вижу? Что чувствую? — Он разворачивает меня спиной к себе, опускает лицо мне на плечо и проводит руками вниз по моим рукам. — Ты первая женщина, с которой я хочу проводить часы наедине. Первая женщина, тела которой мне всегда мало.

Теплые губы касаются моей шеи, а руки обвивают талию, лаская ту часть живота, которую я ненавижу больше всего.

— Вот это? Черт. Оно такое мягкое. Мне это нравится.

Грудь сжимается, и мне приходится бороться с желанием оттолкнуть его руку. Это обвисшая кожа, оставшаяся после беременностей. Она мягкая, потому что свободная и никогда не видит дневного света.

— Пожалуйста…

Лишь в этот момент я понимаю, что он развернул меня к зеркалу. Оно запотело от жара, но я все равно различаю его черты и вижу, как он изучает наше отражение под струями воды.

— Тебе не нравится, когда я говорю тебе, что ты должна чувствовать, — значит, и ты не говори мне, что чувствую я. Вот это… — он снова проводит ладонью по моему животу и облизывает губы не наигранно, а инстинктивно, будто и правда голоден до меня, — …чертовски приятно под моими руками. Так, будто ты создана для меня, Ливи. Мне нравится, какая ты мягкая, — мягкость рядом с моей жесткостью. Мне нравится, что внешний мир видит одну твою версию, а мне ты позволяешь видеть другую — более уязвимую. Что эта часть тебя принадлежит мне. — Он снова сжимает меня и трется твердым членом. — Я люблю эту часть. — Его голос низкий, хриплый. — Так что… могу я продолжить?

Завороженная и слегка одуревшая от желания, я киваю.

— Эти бедра? Черт, я обожаю, когда они обхватывают мою шею, а ты сидишь у меня на лице. А эта грудь? Даже не начинай — я могу говорить о ней вечно. — Он грубо сжимает одну грудь и проводит большим пальцем по соску. Ощущение почти подкашивает мне ноги. — Я годами старался не пялиться на эту грудь, Ливи. Годами. Но ты — мое чертово слабое место. Единственная женщина, которую я когда-либо хотел видеть своей женой. И теперь ты моя.

Я всхлипываю от его грубых прикосновений, смешанных с мягкими словами, от любви, которая сочится из каждого слога. Разворачиваюсь и тянусь к нему.

— Я твоя.

— Хорошая девочка. А теперь скажи мне, жена, где ты хочешь, чтобы я трахнул тебя сначала?

— Мне нужен твой член у меня во рту. — Никогда в жизни я не думала, что произнесу эти слова, но после всего, что он дал мне за последние двадцать четыре часа, мое тело ноет от желания отдать ему что-то взамен.

Беккет щиплет меня за сосок и рвано выдыхает:

— Какая же ты, черт возьми, ненасытная жена. — Он впивается зубами мне в шею, а потом облизывает это место. — Но сначала я хочу, чтобы ты смотрела, как я трахаю тебя. Можно? Я хочу держать тебя вот так. Хочу, чтобы ты смотрела в зеркало, пока я беру тебя сзади. Можно я покажу тебе, какими красивыми мы выглядим вместе? Хочу, чтобы ты увидела нас так, как вижу я.

Я изучаю его лицо, ища хоть намек на фальшь, и тяжело сглатываю.

Он поднимает руку к моей шее.