— Беккет, — предупреждаю я. — Я много работала, чтобы оказаться там, где я есть. И добилась этого сама. Я не хочу никакого особого отношения или поблажек только потому, что у меня теперь другая фамилия.

Он раздраженно вздыхает.

— Ладно. Но я хочу добавить одно правило.

У меня сжимается грудь. Господи, чего этому человеку еще нужно?

— Хорошо, — осторожно говорю я. — Какое?

— Свидания. Каждую пятницу.

Я смотрю на него, потеряв дар речи.

— Что?

— У моих родителей это правило с тех пор, как мы были детьми. Если подумать, возможно, именно поэтому нас так много.

Смех, который вырывается у него, — словно доза самого сильного наркотика. Теперь я понимаю, почему он не смеется. Если бы смеялся, женщины по всему миру валились бы с ног, лишь бы услышать это снова. Смех легкий, воздушный, и он задевает где-то между ключицами. Когда его зеленые глаза встречаются с моими, я готова поклясться, он прекрасно понимает, насколько глупо я сейчас выгляжу, и еще смеет ухмыльнуться. Черт возьми, ухмыляющийся Беккет Лэнгфилд — это опасно. Он опасен, как яд под раковиной, а для матери нет ничего хуже.

Кто-нибудь, вызовите токсикологическую службу. Кажется, мое сердце остановилось.

— Ты хочешь водить меня на свидания по пятницам, потому что это секрет счастливого брака твоих родителей? — спрашиваю я с сомнением.

Он спокойный и собранный — полная моя противоположность, делает еще глоток и кивает.

Наш брак ненастоящий. Почему мой ненастоящий муж заботится о нем больше, чем мой настоящий когда-то заботился о реальном?

Он был бы хорошим настоящим мужем. Для женщины, на которой он действительно хотел бы жениться. Не для меня, конечно.

— Почему ты раньше не женился?

Его легкость исчезает, он возвращается к привычной серьезности и откидывается на спинку стула.

— Я же сказал. Я никогда этого не хотел.

— Но почему? — настаиваю я. Почему такого, казалось бы, идеального мужчину давно не увели?

— Как сказала Сабрина. Я не хочу детей, а большинство женщин — хотят.

И вот он, ледяной ушат, который мне был нужен. Только я, похоже, мазохистка и сама прошу добавить туда еще льда, поэтому иду дальше.

— Почему ты не хочешь детей?

— У меня нет грустной истории, которая все объяснит и заставит тебе понравиться, Лив.

— Ты мне и так не особо нравишься, так что не переживай, — говорю я.

Этот комментарий награждает меня фирменным хмурым взглядом Беккета. Его глаза холодеют, челюсть словно каменеет.

— Я шучу. Ты в порядке, — отмахиваюсь я.

Выражение его лица меняется мгновенно. Теперь в глазах пляшет веселье, радужки почти изумрудные в свете лампы над столом.

— Я в порядке? Остановите печать. Это нужно зафиксировать. Моя прекрасная жена считает, что я в порядке.

Мы смотрим друг на друга с идиотскими улыбками, и мне нечем дышать. Беккет Лэнгфилд только что назвал меня прекрасной. Я даже не позволяю себе задумываться о том, как он все время говорит «жена».

— Ты не любишь детей, значит, этот брак обречен, — поддразниваю я, лишь отчасти шутя.

— Я не не люблю детей. Я просто не хочу своих. Это две разные вещи.

— Верно. — Тут я готова с ним согласиться. — Так почему ты не хочешь своих?

Нам приносят еду, и мы ненадолго замолкаем, разрезая стейки.

— У меня почти нет свободного времени. Ты и так это знаешь. Когда я был ребенком, мой отец управлял сразу двумя командами, так что времени на детей у него почти не было. Мне повезло, что я делю нагрузку с Гэвином, хотя мы рассматриваем покупку баскетбольной команды, а это добавит работы нам обоим.

Это не новость — я участвовала в подготовке вместе с Беккетом и Престоном.

— В детстве все время, что я проводил с отцом, приходилось на спортивные события или семейные отпуска. Его никогда не было рядом, и я говорю это не преувеличивая. Каждый вечер — какое-то мероприятие, и как минимум в половине случаев мама шла с ним.

Я откусываю кусок стейка, чувствуя, как опускается сердце. Я прекрасно понимаю, к чему он ведет.

— Не пойми неправильно, он нас любит. В этом я никогда не сомневался. Он был хорошим отцом, но половину детства я воспитывал младших братьев и сестер. Да, у нас были няни, но настоящее внимание? То, которое дают близкие, — Гэвин и я должны были брать это на себя. Если бы у меня были дети… — он качает головой и долго смотрит в тарелку. — Я не хочу так с ними поступить. Я люблю свою работу и боюсь, что не справлюсь с балансом, так что… — он пожимает плечами и делает глоток вина.

У меня ноет сердце за маленького Беккета.

— Я понимаю.

Он поднимает голову, удивленно вскинув брови.

— Правда? Но у тебя трое детей и работа на полную ставку.

Я улыбаюсь.

— И иногда мне кажется, что я тону. — Похоже, я выпила слишком много вина. Это уже второй раз за вечер, когда я признаюсь в этом своему начальнику. — С работой я справляюсь, — добавляю я, вдруг почувствовав легкую защитную реакцию.

Его кадык дергается, челюсть напрягается.

— Лив, ты великолепно работаешь и ты отличная мама.

— И каким-то образом мне удается быть и тем и другим, — поддразниваю я.

Он улыбается.

— Никто никогда не говорил, что ты не исключительная, Оливия Лэнгфилд.

Но недостаточно исключительная, чтобы сохранить эту фамилию по-настоящему. Хорошее напоминание. Потому что, как бы ни не сходила с моего лица эта глупая улыбка, мужчина напротив только что ясно дал понять, почему «понарошку» — это все, чем мы когда-либо будем.



— Не могу поверить, что ты привел его, — бурчу я Бруксу, топая по ступеням таунхауса, который на ближайшие месяцы станет моим домом.

Гэвин запрыгивает на крыльцо и ухмыляется.

— Ни за что бы это не пропустил.

Брукс проводит руками по своим длинным каштановым волосам. На концах они слегка вьются — женщины от этого сходят с ума. На матчах он собирает их в крошечный, чертовски аккуратный пучок. Я бы изводил его насмешками без конца, если бы не боялся сглазить себя и не начать лысеть. Пока мне везет. Мне за сорок, а волосы все еще темные и густые.

— Ты ведь сейчас думаешь о своих волосах, да? — поддевает Гэвин.

Черт, бесит, как хорошо он меня знает.

Брукс тяжело вздыхает, когда я бросаю на него злой взгляд.

— Технически он мой босс. И что мне оставалось делать?

— И что тут происходит? — спрашивает женщина из дома. Я не сразу понимаю, кому принадлежит голос.

— Просто смотрю, как мужчины спорят из-за волос Босса.

Я усмехаюсь и прозвищу, и голосу. Это Хаклберри. Парнишка что надо.

— Он только что назвал тебя Боссом? — беззвучно выговаривает Гэвин.

Дверь распахивается, и в темном проеме появляется очень злая Медуза. Почему они никогда не включают свет, когда открывают дверь?

— Вас тут еще больше. Прекрасно.

Я не утверждаю, что мы с братьями — самые горячие мужчины на земле, но в Бостоне мы точно в десятке. За эти годы мы по очереди носили титул самого желанного брата Лэнгфилда, и сейчас он у Брукса.

Даже в тридцать у него все еще это детское лицо, которое невозможно ненавидеть. Его физиономия красуется на билбордах по всему городу — он же примерный мальчик хоккея. Никогда не ругается, никогда не делает глупостей, всегда улыбается репортерам и вежливо отвечает на вопросы. Со мной кто угодно может быть хамом, но Брукс… будто его ДНК меняет людей вокруг и заставляет их вести себя прилично. Кроме Делии, похоже. Если он не впечатлил ее, нам остальным и надеяться не на что.