Они соскучились. А я дура. Я так много потеряла. Слёзы сами брызжут из глаз.

– Понятно. Настойка в топку, Жабыч, тащи просекко, – хмыкает Сашка, обнимает меня за плечи, прижимает к себе.

– Только не говори, что ты меня предупреждала, – всхлипываю я в пахнущую ацетоном футболку сестры.

– И не собиралась даже. Какой смысл, если ты и так всё поняла?

Шампанское ледяное, аж зубы сводит. Сладкое, просто приторное. Это точно не просекко, да и плевать. Терпеть не могу алкоголь. Завтра у меня будет разламываться голова, и все мои укосметологические подвиги пойдут насмарку. Но это будет завтра. А сегодня…

– Да, видать, нашу Машу здорово шандарахнуло. Залпом сглотнула, – хмыкает где-то в пространстве Жабёшка. Невесело она хмыкает. Я даже слышу угрозу в этом её тоне. – Тут нужна тяжёлая артиллерия. Шипучкой вряд ли залечим душевные раны. Пора по барам.

– Как это ни противно, но Жаба права, – вздыхает Сашка. – Чувствую, разговор будет трудный. Маш, всё очень плохо? По десятибалльной шкале?

– Десять, – икаю я. Чёртовы пузырьки.

– Погано. Всё-таки сука Костя? Бабу нашёл на стороне?

Я снова киваю молча. Как болванчик китайский. Говорить не могу. Горло стянуло от горечи и слишком холодного шампанского. Хотя… Ни при чём тут чёртово газированное вино. Заледенело всё внутри совсем не от него.

– Даже переодеваться не буду. Сумочку возьму только, – морщится сестра. – Жабыч, вызывай таксомотор.

– Нет. Не могу, – сиплю я сдавленно. Мышечная память пытается вернуть меня в состояние идеала. – Мишутка сегодня дома. Костя привезёт. Мы собирались…

– Мишутке двенадцать, – хмыкает Сашка. – И он совсем не Мишутка уже, Маша. Он Мишутище. Пора уже привыкнуть, сестрёнка, что ты тоже человек. В конце концов, отвезём его к маме нашей. Она обрадуется.

– Это вряд ли, – хихикаю я. Шампанское весёлыми пузырьками ударяет в мозг. – Зная мамулю, она так быстро не простит мне два года игнора. Саш, что? – странный взгляд у моей сестрицы. Даже я бы сказала, удивлённый, что ли.

– Чего ещё?

– Мишутка твой у мамы нашей прописан. Постоянно у неё отирается. Я думала, ты в курсе, – бьёт меня под дых Сашка. – Мама условие поставила ещё полгода назад. Она вам деньги на отдых, а вы ей общение с внуком. Маш… Маш, ты чего?

– Отдых? Ты что? Какой отдых? – глупо улыбаюсь я. Да ну. Это какая-то шутка, наверное. Мы с Костей отдыхать ездили два года назад в Турцию. И с мамой я с тех пор не виделась. И Мишутка… Он бы мне точно рассказал, что к бабушке ходит в гости. Мой сын всегда со мной честен. Был…?

– В смысле? Костя твой сказал, что тебе врач прописал морюшко. Таскался к ней с проспектами рекламными. Она вам две путёвки оплатила на Мальдивы, – супится Сашка. – Две недели рая. Я ещё с ней поругалась тогда немного. Точнее…

Мне сейчас кажется, что меня ударили под дых, а когда я на землю грохнулась в пыль, ещё и попинали. Полгода назад Костя ездил в командировку на две недели. И я его ждала, так ждала и скучала. Господи… И Мишутка…

– Хватай её и тащи на выход, – бубнит где-то Жабка. – А то ещё коньками щёлкнет от таких шикарных новостей.

– Ну как же так? – хриплю я, жадно глотая остатки шипучки из бокала. Зубы стучат по хрустальному ободку. Словно выбивая сигнал СОС. – А Миша? Что я не так сделала? Я же всю жизнь для них… Я вот такая ради них.

Больно. Ужасно больно. Мой сын мне врал. Мой муж изменяет. За что? Что я сделала не так?

Мария

– Мишутка просто ребенок, – всхлипываю я, вытирая рукавом нос. Сама-то я верю в эту мантру?

Музыка в баре слишком громкая. Пульсирует во мне, как нарыв, который того и гляди лопнет. Я пытаюсь себя убедить в том, что мой маленький мальчик не предатель, а просто глупый ребенок. Ребенок, ради которого я пожертвовала карьерой, собой. Которому себя всю отдала. А он… И за что? Он меня продал за новый игровой компьютер, брендовые шмотки и другие, как он говорит, ништяки, которыми в последнее время завалил его любящий отец. Господи, я-то дура радовалась. Вот какой у меня муж. Замечательный, внимательный. А отец какой. Прекрасный отец. Ах, как мне повезло.

– Жеребенок, – булькает коктейлем Сашка. Цвет у пойла мерзкий, как незамерзайка. И у меня в голове шумит противно. Я же ведь идеальная, алкоголь не пью почти. По барам не шляюсь. – Продал мать за тридцать серебряников. Машка, ты просто очень правильная, понимаешь? Душнила ты. Наверняка парню мозг выносила. А Костик твой клевый. Ну, так Михон считает. Папа клевый, мама зануда. Себя-то вспомни в его годы.

В его годы. В его годы мы дрались с Сашкой за внимание матери, которая всегда была слишком увлечена сначала собой, а после смерти папы – поддержанием на плаву его бизнеса, доставшегося ей по наследству. И ничего нам не падало с неба, потому что мама считала, что в жизни мы должны всего добиваться сами. Добились, блин.

Я глупо хихикаю. Мою богатющую умную маму обвел вокруг пальца Костик. Которого она всегда считала тюфяком и полудурком. Поэтому в свой концерн его на работу не взяла.

– Вспомнила, как я тебе пеналом по башке треснула? – хмыкает Сашуля. – Я вот думаю, тогда что ли у тебя мозг набекрень кувыркнулся? Или это врожденное?

– Дура, – бубню я. А коктейль ничего так, вкусненький.

– Хватит вам. Мы сюда чего пришли? Предаваться воспоминаниям? Ха три раза, – злодейски хохочет Жабешка, подняв свою невероятную физиономию к потолку, на котором крутится диско-шар. А у меня кружится голова, и чертовски хочется дурацкого шампанского.

– А зачем мы сюда пришли? – я хихикаю снова. Сашка-то права. Видать, удар пеналом был фатальным, если я веду себя как дурочка из переулочка сейчас. А до этого была дурой козлячьей женой долгих восемнадцать лет. Еще и слепой к тому же.

– Я бы на твоем месте отомстила, – орет Жабыч так, что глушит даже музыку. – Вон там смотри, какие сидят самцы. Жеребцы племенные. Мне вон тот нравится, что справа. Иди и трахни его.

– Чего? – я аж трезвею. Что она мне предлагает? Мне? Я же не такая. Я замужем. У меня семья. Меня… Все предаааали. Слезы брызжут из глаз. И хочется рыдать и танцевать одновременно. Боль ищет выхода вот таким странным образом.

– Говорят, у таких громадных кобелей фитилек маленький, – смеется Сашка. – Жабыч, вечно ты со своими закидонами. У Машки вон сейчас физиономия треснет. Машуля, а у идеальных тетенек разве бывает такой взгляд?

– Говорят, где-то и кур доят, – Жабёшкина мудрость.

Я молча сползаю с барного табурета. Все вокруг качается, как палуба корабля. Сияющая огнями палуба идущего ко дну Титаника. И я качаюсь в такт. Ковыляю, пританцовывая, на пустой пятачок в центре зала. Сто лет я не танцевала.

А ведь я даже не посмотрела на мужиков, которых приметила наша чокнутая подружка. Было неинтересно. А теперь…

А у Костика фитилек какой? Черт, мне и сравнить-то не с чем. Дожила почти до сорокета…

“Натерпелась, наждалась, я любовью обожглась”

Слова песни впиваются в тело огненными осколками. Отдаюсь танцу. Больше похожему на припадок пляски святого Вита. Выгляжу сейчас, наверное, отпадно. Одна вихляюсь под взглядами десятков глаз пьющих людей. Так свободно я себя не чувствовала… да никогда, наверное…

– Куколка, пойдем, угощу, – кто-то хватает меня за руку, и только тогда я прихожу в себя. Стыд накатывает душными волнами.

– Отпусти, – хриплю я, глядя на какого-то нетрезвого типа, у которого прическа на голове клонится как крышка на чайнике. Три волосины, зачесанные на блестящую лысину, в которой отражаются блики от диско-шара. Смешно. Я с трудом сдерживаю истеричный смех.

– Детка. Ты же не просто так тут кривлялась. Ищешь мужика? Приключений? Я могу тебе всё дать, – скалится нахал. Руку не выпускает мою.

– Грабли убери от меня, – шиплю я. Где эти две ведьмы? За столиком их нет. У меня начинается паника. Сумки на месте, а ни Сашки, ни Жабы нет. Горло сжимается от ужаса. Я с силой опускаю пятку на ногу чертова упыря. Блин, как бы сейчас мне пригодились вечные шпильки мои.