Вика – другое дело. В ней есть все, чего мне не хватает в Марии. Все, чего я желаю, жажду, вожделею. Она дает мне то, чего я даже не могу пожелать от жены.

– А ты меня вот так на улице не целуешь, – хмыкает Викуся, глядя на парочку, бесстыдно обжимающуюся прямо у входа в кафе. – Почему, котик?

– Куда охрана смотрит? – морщусь я, глядя на амбала, вжавшего в стену невидимую мне женщину. Скорее всего бабу не высоких моральных качеств. Взгляд цепляется за тонкую женскую руку, обнимающую наглеца. Мелькает какое-то чувство, непонятное, и я его отпускаю, не уловив.

– Пойдем, милый. Ты рассматриваешь их уж слишком откровенно, – хихикает Вика. А меня распирает от возбуждения. Вид целующейся парочки будит во мне какую-то странную животную, яростную похоть. Что со мной? Ощущение, что я упускаю что-то важное. Но что?

До машины бегу, таща за руку Викторию. Она злится, я это слышу по недовольному сопению. Сегодня она снова завела свою шарманку. Дура, мать ее.

– Едем к тебе, – хриплю я.

– Ты же так спешил на работу, – морщится моя любовница. Красота у нее слишком показная, слишком резкая. Именно это я в ней обожаю. И эти губы…

– Хочу тебя. Сейчас, – не вру ни на грамм. До ее дома не дотяну. В машине. В подворотне.

– Ты странный, – облизывается, словно кошка. Викуся. Рот этот ее.

– Рот твой хочу. Сейчас. Быстро в машину.

– А тебя не останавливает, что это ваш семейный автомобиль? И твоя жена потом будет сидеть там, где ты предавался разврату со мной? И эта игрушка на стекле…

Черт. Вика бьет прицельно. Но… Если честно, сейчас мне абсолютно плевать. Машка меня вчера продинамила. Я сейчас просто взорвусь от распирающего возбуждения, похожего на термоядерную реакцию.

– Ничего не выйдет, Костя. Мне надоело быть сливной ямой. Или ты говоришь с женой, или…

– Детка, Вика, ну я же тебе все сто раз объяснил, – черт, я мету хвостом. Заискиваю перед этой нахальной шлюшкой, от которой у меня напрочь сносит крышу. Она как срамная болезнь. И постыдно, и вылечить невозможно. Она сводит с ума, помогает мне осознать мое мужское начало. Она огонь. И сейчас мне бы послать ее на хер, но желание раздувается настолько, что заполняет весь салон машины, как зомбовирус. Смешивается с терпкими женскими феромонами. – Потерпи чуть-чуть.

– Может и ты тогда потерпишь? – ее шепот дразнит все рецепторы. Игривый шепот. Хочу ее. Она держит меня наманикюренной ручкой совсем не за душу.

– Вика-а-а… – стону я, когда она бесстыдно склоняется лицом к моей ширинке. А мы ведь даже не отъехали с парковки. – Боже, что ты творишь со мной?

Мир взрывается огненными искрами. Черт, не сдохнуть бы. Тогда Машка точно узнает все. В горле булькает сдерживаемый истерический смех. Как отходняк от оглушительного кайфа.

– Твоя жена так умеет? – Вика улыбается, вытирает губы тыльной стороной ладони.

– Не умеет, – и ведь я вру лишь немного. Машка умеет все, но я не получаю и сотой доли того кайфа, как с Викой. Но бросать жену я не собираюсь. Это будет слишком расточительно с моей стороны. Только вот Вике знать об этом совсем не обязательно. – Ты просто космос. Куда ты сейчас? Куда тебя отвезти?

– Ты настоящий шикарный самец, – хмыкает Виктория. Что это? Издевка? Ничего не могу прочитать в ее сузившихся, как у кошки, глазах.

– Это комплимент или так ты меня ставишь на место?

– Это констатация, – снова ухмыляется моя красавица. – Я хотела прошвырнуться по магазинам. Ты же дашь денежек своей козочке, милый? Или снова все ушло на лечение твоей больной неумехи жены?

– Вика, прекращай. Это не смешно. У Маши рак. Это не повод для шуток, – черт, а вот врать так мерзко и противно. Но…

– Я так и не услышала ответа, котик, – капризно дует губки моя любовница. Она моя любовь. Она мой грех. Она моя. – Кстати, ты ведь квартиру еще мне обещал оплатить. Не морщиcь, появится плохой залом на переносице. Это же ненадолго, правда? Скоро мы переедем в твой дом? И Мишутку я усыновлю, когда твоя клуша…

– Сколько денег тебе надо? – перебиваю я Вику. Виски ломит так, что перед глазами летят прозрачные кляксы.

– Костик, дело не в деньгах совсем. Я так тебя люблю, – ее грудной шепот щекочет каждый нерв. – И не хочу тебя ни с кем делить. Только мой. И я верю тебе. Верь очень сильно. Слышишь?

Черт, да не слышу я ни хрена. Выруливаю с парковки. Ослабляю идеальный узел галстука, завязанного женой. Придется снова просить денег у…

– Ой, вон там меня высади. Там продают шикарное белье, а на минус первом этаже магазин для взрослых. Сегодня вечером тебя ждет…

– Я не приеду сегодня, Вика. Я обещал сегодня забрать сына у родителей.

– Понятно, – разочарованно тянет Виктория.

– Что тебе понятно? – слишком нервно выдыхаю я. Этот чертов галстук просто удавка висельника.

– Тут останови, – она клюет меня в щеку. И ее губы сейчас не мягкие и похотливые, а ледяные, словно резиновые. – Позвонишь, когда снова решишь спустить пар.

– Вик, я… – черт, не могу сказать то, что она от меня ждет. – Ты мне очень дорога. Нужна. Просто потерпи.

– Я подумаю, котик, – улыбается Вика. – Подумаю, как нам правильно жить дальше.

Мария

– Впустишь? – всхлипнула я. Судя по интересу в глазах сестры, выгляжу я бомбически. Тушь поплыла, я вся грязная, потому что меня, для полного счастья, окатил грязью из лужи какой-то лихач, когда я убегала от поцелуйного монстра. В руке – измятая коробка с пирожными, пострадавшая при моём падении с бордюра. Коленка содрана. Кюлоты безнадёжно испорчены. И в душе у меня… Такое болото у меня в душе, что хочется рыдать в голос.

– Кто вы и куда дели мою идеальную сестру? – ухмыляется Сашка. Она меня младше на три года, но, наверное, мудрее. И руки у неё вымазаны краской, а на носу мазок грунта для полотна. Работала, а я отвлекла.

– Ты не одна? – выдыхаю я. Из недр квартиры несётся звук, словно кто-то уронил стакан. – Прости, нужно было позвонить, прежде чем приходить. Я в следующий раз…

– А, нет, это ты. Я-то думала, ты как Электроник – из робота в человека. А ты терминатором, как была, так и осталась. Просто в раскалённой лаве тебя прополоскали немного, – хихикает сестра, отстраняясь для того, чтобы впустить меня в свои пенаты, пахнущие краской, как цех лакокрасочного завода. – Проходи уже. Терпеть не могу твои китайские церемонии.

Два года мы с ней не общались. Целых два года, как мы прекратили общение. А она ведёт себя так, словно их и не было. И мне становится стыдно. Я ведь поругалась с ней из-за Кости. Наговорила всякого. Глупая я, хоть и старшая сестра.

– Да заходи уже. Не мужик у меня. Жабёшка причапала, чаи гоняем с козинаками, – подгоняет меня Сашуля.

Надо бежать. Уносить ноги, не оглядываясь, как от демонов. Потому что Жабёшка в разы ужаснее тех самых козлорогих чертей. Но Сашка подталкивает меня в спину, и я буквально вваливаюсь в её квартиру.

– Я завтра зайду, – лепечу я, при этом сдирая с ног ужасные кроссовки. Им сто лет в обед, но других-то нет у меня. Потому что я никогда не выходила на улицу в спортивных онучах. Никогда. Моветон же. «А ведь в кроссовках удобнее» – накрывает меня запоздалая мысль.

– Ага, завтра. Дождёшься тебя, – Сашулька кидает мне тапочки под ноги. Обычные домашние смешные пантофли, и я понимаю, что сбежать не удастся. – А потом. У тебя такой взгляд, систер – обнять и плакать называется. И тут у меня только два варианта: или твой мудозвон муженёк накосячил, или… Неужели ты перестала быть идеальной? Тогда это надо обмыть.

– И совсем не чаем, – голос Жабёшки звучит предтечей армагеддона. Вообще-то её зовут Жанна Бальтазаровна Ким. Но для нас она всегда Жабёшка – за глаза навыкате, упрямо выкрашенные в зелёный, большущий рот и щербинку между крупными зубами. – Санёк, доставай свою наливку, будем по-женски обсуждать козлов мужиков, плакать под Буланову и, может, даже стирать колготки. Ну, иди обниму, Машка. Сто лет же не виделись. Я соскучилась.