Я стою перед ним в одном белье. Кружево, шёлк, тонкие бретельки. То, что он выбрал. То, от чего я краснела в примерочной.

Молотов смотрит. Долго. Медленно. Как будто изучает картину, которую ждал годами.

— Красиво, — говорит он. Голос становится чуть ниже. — Я знал, что будет красиво.

Я опускаю глаза. Не могу смотреть на него. Не могу смотреть на себя в его отражении.

— Подойди, — командует он. Тихо, но я слышу.

Я делаю шаг. Второй. Останавливаюсь в полуметре от него.

Он не трогает. Просто смотрит. А моя кожа под его сканированием просто горит, пылает, я чувствую каждый миллиметр своего тела, которого касается его взгляд. Предательски, против воли, против разума.

— Ты дрожишь, — замечает он. — От холода? Или от предвкушения?

Молчу.

Он поднимает руку. Касается моей щеки кончиками пальцев. Легко, почти невесомо. Я вздрагиваю.

— Твоя кожа, — говорит он, проводя большим пальцем по скуле, к подбородку, к шее. — Я чувствую твой запах даже с другого конца комнаты. Ты сводишь меня с ума.

Я зажмуриваюсь. Пытаюсь не дышать. Пытаюсь не чувствовать.

Он касается моего плеча. Ведёт вниз, по руке, до локтя. Кожа горит, покрывается мурашками.

— Открой глаза, — говорит он.

Я открываю. Смотрю на него. Его лицо близко. Глаза тёмные, зрачки расширены. Он не торопится. Он наслаждается.

— Ты хочешь этого, Ангелина? — спрашивает он. — Скажи правду.

— Нет, — выдыхаю я.

— Врёшь, — легко усмехается он.

Касается моей талии. Притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его грудь и чувствую, как бьётся его сердце. Ровно, сильно. Моё же трепыхается как птица в клетке.

— Твоё тело говорит иначе, — он ведёт рукой по моему боку, по рёбрам, замирает у груди.

— Моё тело... — голос предательски срывается. — Оно не слушается меня.

— Знаю, — он усмехается. — Оно слушается меня.

Я поднимаю голову. Хочу сказать что-то колкое, что-то, что вернёт мне контроль. Но он смотрит на меня таким тягучим взглядом, что слова застревают в горле.

— Ненавижу тебя, — шепчу я.

— Я знаю, — его лицо близко. — Но ты всё равно дрожишь. Ты всё равно хочешь, чтобы я взял тебя, прямо сейчас, прямо здесь, безобразно или любя, твоему телу всё равно как, оно примет меня любого.

— Я не хочу этого, — упрямство во мне не даёт согласиться с его очевидными утверждениями.

— Тогда почему не уходишь?

Замираю. Бросаю на него пронзительный, говорящий сам за себя, полный ненависти взгляд.

Потому что дверь закрыта. Потому что деваться некуда.

Потому что не хочу уходить?

Он видит это в моих глазах. Я знаю, что видит. Его рука скользит по моей спине, пальцы расстёгивают лифчик. Тонкие бретельки падают с плеч. Я не останавливаю его.

Бюстгальтер падает на пол.

Я стою перед ним — в одних трусах, беззащитная, открытая. Холодно. Или нет? Я не понимаю. Я вообще перестаю что-либо понимать.

— Красиво, — повторяет он. — Я знал, что ты будешь красивой.

Он берёт меня за руку. Ведёт к кровати.

Я иду. Потому что тело слушается. Потому что разум кричит, но ноги шагают.

Молотов садится на край кровати. Я стою перед ним. Он смотрит снизу вверх, и это почему-то страшнее, чем если бы он возвышался надо мной.

— Иди ко мне, — говорит он.

Я делаю шаг. Он берёт меня за талию, притягивает к себе. Я упираюсь ладонями в его плечи. Не отталкиваю — просто держусь, чтобы не упасть.

Мой фиктивный муж смотрит на меня. В его глазах — торжество. Спокойное, уверенное. Он знает, что я никуда не денусь.

— Ты дрожишь, — говорит он. — Ты всё время дрожишь.

— Мне холодно, — шепчу я.

— Нет. — он касается губами моей шеи. Я вздрагиваю, пальцы впиваются в его плечи. — Ты дрожишь от меня.

Я просыпаюсь от света.

Солнце бьёт в огромные окна, и я не понимаю, где нахожусь. Потолок слишком высокий. Кровать слишком мягкая. Воздух пахнет не моим шампунем, а деревом, кожей и... мужчиной.

Медленно память возвращается.

Я лежу на его кровати. На нашей кровати? Нет. На его кровати. В его спальне. В его доме.

Я одна.

Поворачиваю голову. Рядом — смятая подушка, след от его головы. Простыни сбиты. На прикроватной тумбе стоит стакан воды.

Сажусь. Простыня сползает, и я вижу своё тело. Следы от его пальцев на талии, на бёдрах. Лёгкие синяки там, где он держал меня. Я провожу рукой по коже и чувствую, как внутри всё сжимается.

Я шептала вчера, что ненавижу его, а он целовал меня, и я отвечала.

Закрываю лицо руками. Стыд накрывает с головой. Не за то, что было. За то, как мне нравилось. За то, что я не хотела, чтобы он останавливался. За то, что сейчас, сидя здесь, одна, я чувствую не облегчение, а...

Пустоту.

Я хочу, чтобы он был рядом.

Эта мысль бьёт наотмашь. Я встаю с кровати, натягиваю его рубашку, которую вижу на кресле, потому что моей одежды, кроме свадебного платья, в этой комнате нет. Рубашка огромная, доходит до середины бедра. Я застёгиваю пуговицы, чувствуя его запах на ткани, и ненавижу себя за то, что мне это приятно.

Выхожу в коридор, там тишина. Я спускаюсь вниз, заглядываю в гостиную — пусто. На кухне — тоже.

— Лидия? — зову я.

Никого.

Я возвращаюсь на второй этаж. И тут замечаю, что дверь в его кабинет приоткрыта. Я подхожу ближе. Заглядываю.

Молотов сидит за столом, в наушниках, что-то говорит в телефон. На нём белая рубашка, свежая, выглаженная. Волосы уложены. Он выглядит так идеально, а я спросоня в его вчерашней рубашке...

Мой фиктивный муж поднимает голову. Видит меня. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже — на рубашку, на голые ноги. Замирает.

— Я перезвоню, — говорит он в трубку, снимает наушники.

Я стою в дверях, не зная, что делать. Уйти? Зайти? Сказать что-то?

— Проснулась, — говорит он. Не спрашивает, озвучивает как факт.

— Да.

— Как спалось?

Я молчу. Не знаю, что ответить. Как я спала? Я провалилась в сон в его объятиях, а проснулась и испугалась, что его нет рядом.

— Нормально, — выдавливаю я.

Он встаёт. Подходит ко мне. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз. Я чувствую его взгляд на своей коже, на своей груди под тонкой тканью его рубашки. Я хочу скрестить руки на груди, спрятаться, но не двигаюсь.

— Ты выглядишь... — он замолкает, подбирая слово. — Правильно.

Я поднимаю голову.

— В чужой рубашке?

— В моей, — поправляет он. — Это важно.

Он касается пальцами воротника рубашки, поправляет его. Его пальцы скользят по моей шее, и я вздрагиваю.

— Пойдём завтракать, — говорит он. — Лидия уже накрыла.

— Я искала её. Никого нет.

— Я отпустил её. На сегодня.

Я смотрю на него, не понимая.

— Зачем?

— Чтобы мы были одни, — он наклоняется, его губы почти касаются моего уха. — Я хочу поговорить с тобой.

Мы вместе идём на кухню. Юрий наливает мне кофе, пододвигает тарелку с круассанами, маслом, джемом, предлагает на выбор паштет или рыбу. Я смотрю на еду и не чувствую голода. Только тяжесть в груди.

— Ешь, — говорит он.

— Не хочу.

— Ангелина, — его голос становится чуть жёстче. — Ешь. Ты проголодалась.

Я беру круассан. Откусываю. Жую, не чувствуя вкуса, а Юрий смотрит на меня, и я понимаю, что он ждёт, когда я прожую.

— Вчера... — начинаю я.

— Что вчера?

Я опускаю глаза.

— Я не знаю, что это было.

— Было то, что должно было быть, — он откидывается в кресле. — Ты моя жена, Ангелина. Я не собираюсь делать вид, что между нами ничего нет.

— Но это был договор, — я поднимаю голову. — Фиктивный брак. Вы сами сказали.

— Брак фиктивный. А ты — нет.

Я смотрю на него. Не понимаю.

— Я хочу тебя, Ангелина. — говорит он спокойно и буднично, как о погоде. — И ты хочешь меня. Вчера это было очевидно.

Я краснею. Вспыхиваю, как спичка. Не могу сдержать румянец, и это бесит меня ещё больше.