— А вылечить?

— Это не лечится таблетками. — она закрывает карту. — Ей нужна реабилитация. Специальный центр. Неврологический. Там занимаются восстановлением. Разрабатывают конечности, ставят речь. У нас в городе такой есть. Но он платный.

Я молчу. Уже знаю, что будет дальше.

— В бесплатной программе очереди немаленькие, — продолжает врач. — За полгода без движения мышцы атрофируются. Тогда уже никто не поднимет. Понимаете?

— Сколько стоит?

Она называет сумму. Я слышу каждую цифру. Они врезаются в мозг как гвозди.

У меня нет таких денег. У папы нет. У нас вообще ничего нет.

— Я могу к ней?

— Пять минут. — врач смотрит на часы. — Третья палата. Она не говорит, но слышит всё.

Я иду по коридору. Третья палата. Дверь приоткрыта. Толкаю.

Четыре койки. У окна — она.

Мама.

Я её сначала не узнаю. Потому что мама — это всегда красивая, ухоженная женщина, которая пахнет духами и печеньем. А здесь...

Она похудела. Сильно. Скулы заострились, глаза провалились. Левая сторона лица... она будто оплыла. Уголок рта опущен, глаз не закрывается до конца. Левая рука лежит поверх одеяла, безжизненная, чужая.

Она смотрит на меня. Правым глазом. Живым, родным.

И в этом взгляде — всё. Боль. Страх. И вдруг — радость. Такая огромная, что у меня перехватывает дыхание.

Я подлетаю. Падаю на колени прямо у койки. Хватаю её правую руку (живую, тёплую) и прижимаюсь к ней лицом.

— Мама... мамочка...

Она мычит. Пытается что-то сказать, но звук выходит невнятный. Левая сторона рта не слушается. Из правого глаза течёт слеза, она даже вытереть её не может.

Я целую её руку. Ладонь. Пальцы. Запястье. Щёку. Лоб. Волосы, уже пропахшие больничными запахами.

— Я здесь. Я приехала. Прости, что меня не было. Прости...

Она гладит меня по голове здоровой рукой. Тяжело, неуклюже. Пальцы путаются в волосах. И этот жест... такой родной, такой мамин... Я чувствую, как внутри разрывается что-то.

Поднимаю голову. Смотрю ей в глаза.

— Я тебя вытащу. — говорю твёрдо. — Слышишь? Ты встанешь. Ты будешь ходить. Ты будешь говорить. Я всё сделаю. Я не позволю тебе оставаться такой.

Она смотрит. В её глазах вопрос. Тот же, что у меня в голове: «Как, дочка? Где деньги?»

Не отвечаю. Я сама не знаю.

— Пять минут прошло, — медсестра стоит в дверях, женщина в возрасте, с лицом, которое видело слишком много смертей, чтобы удивляться жизни. — Вам пора.

Целую маму в последний раз. Встаю. Иду к двери. Оборачиваюсь.

Мама смотрит на меня. Пытается улыбнуться. Получается криво, страшно, жалко.

Выхожу из палаты.

В коридоре на меня наваливается. Всё сразу. Прислоняюсь к стене и сползаю по ней. Сажусь прямо на пол, обхватываю колени руками и реву.

Люди проходят мимо. Смотрят, отводят глаза. Идут дальше. Здесь все плачут. Здесь это никого не удивляет.

Не знаю, сколько я так сижу. Минут пять. Десять. Время теряет смысл.

Потом встаю. Вытираю лицо рукавом и иду на выход.

Город встречает ветром и серым небом. До дома иду пешком, долго, почти час, но мне это нужно, нужно проветрить голову, нужно придумать хоть что-то, хоть какой-то выход из этого тупика.

В квартиру поднимаюсь через сопротивление. Дверь не заперта. Захожу.

Папа сидит на кухне, перед ним кружка с чем-то. Не пойму, с чаем или уже с чем покрепче.

— Ну что? — голос тихий, виноватый.

Я смотрю на него. На этого родного человека, который в грязной майке, с опухшим лицом кажется абсолютно чужим.

— Адрес давай.

— Какой адрес?

— Юрия Сергеевича своего, какой же ещё?

— Геля...

— Адрес, папа.

Он называет. Район, о котором я только слышала. Там, где живут те, для кого суммы в больнице — просто цифры.

Я смотрю на него в последний раз. На этого сломленного, жалкого человека. На свою жизнь, которая разлетелась вдребезги за один день.

Разворачиваюсь. Выхожу.

Вольская Ангелина, 23 года

Такси привозит меня к высотному зданию из стекла и бетона. Я смотрю на него и не могу пошевелиться. Здесь живут люди, для которых деньги не зарабатываются тяжёлым трудом. Которым сумма, названная мне сегодня врачом, не кажется концом света, для них это просто цифры, бумажки...

А для меня это жизнь мамы.

— Девушка, вы выходите? — водитель оборачивается.

— Да. Простите.

Я вытаскиваю себя из машины, будто из трясины. Ноги ватные. Голова кружится. Но я иду.

Иду, потому что выбора нет.

В такси, пока город за окном сменял панельные многоэтажки на элитные кварталы, я успела надумать себе разного.

Как я могла не заметить?

Мы созванивались с папой раз в неделю. Он всегда говорил бодрым голосом: «Всё нормально, дочка, не переживай, учись». Я верила. Потому что хотела верить. Потому что моя голова была забита курсовыми, экзаменами, досрочной сдачей. Я так рвалась получить диплом, так хотела сделать им сюрприз, что не услышала...

А мама. Мама перестала брать трубку как раз три недели назад. Папа тогда сказал: «У неё голос пропал, простудилась, не может пока говорить». Я поверила. Я опять поверила. Потому что мне было удобно верить. Потому что если бы я забеспокоилась, если бы сорвалась и приехала раньше...

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Если бы я приехала раньше, я бы увидела. Я бы что-то сделала. Может, не допустила бы этого всего. Может, мамин инсульт не случился бы. Может, папа не скатился бы на дно.

А я? Я училась. Старалась. Хотела порадовать их дипломом. Думала, что успею. Думала, что у меня есть время.

Время кончилось.

Я подхожу к подъезду. Стеклянные двери, домофон с камерой. Я смотрю на панель, и меня накрывает новая волна страха.

Я не знаю, чего боюсь больше. Что он откажет? Или что согласится?

Папа сказал: «Пусть Геля приедет». Не «пусть позвонит», не «пусть напишет». Приедет. Лично. Что это значит? Почему я ему нужна?

Я набираю код, который отец продиктовал по телефону. Дверь щёлкает, открывается.

Вестибюль пахнет чистотой и свежестью. Мраморный пол, огромные вазы с живыми цветами, консьерж в униформе. Я чувствую себя грязной. В своей куртке, которую я купила уже год назад, в джинсах, которые не меняла после поезда. Волосы растрепались, под глазами круги.

Подхожу к лифту. Нажимаю кнопку. Зеркальные двери разъезжаются, захожу внутрь и вижу своё отражение со всех сторон. Бледная. Растрёпанная. Чужая.

«Ты справишься, — говорю я себе. Ты должна справиться».

Но внутри всё трясётся.

Лифт открывается на восьмом этаже. На площадке две двери. Одна напротив другой. Мне нужна левая.

Я стою перед ней, поднимаю руку и не могу нажать кнопку звонка. Пальцы не слушаются. Сердце колотится где-то в горле.

А что, если он скажет «нет»? Что тогда?

Я не знаю. У меня нет плана Б. Нет денег. Нет связей. Есть только мама в больнице, папа в грязи и я с дипломом, который теперь кажется бесполезной бумажкой.

Нажимаю.

Звонок разносится внутри, гулкий, чужой.

Жду. Секунда, две, пять.

Дверь открывается.

На пороге стоит женщина. Лет сорока, ухоженная, в строгом платье-футляре, волосы собраны в идеальный пучок. Она смотрит на меня сверху вниз, и я снова чувствую себя запачканной.

— Вы к кому?

— К Юрию Сергеевичу. Я... — голос предательски дрожит. — Ангелина Вольская. Он ждёт.

Женщина окидывает меня взглядом. Мне кажется, она видит каждую пылинку на моей куртке, каждый спутанный волос.

— Проходите.

Она отступает в сторону, и я переступаю порог.

Квартира огромная. Я не успеваю рассмотреть детали, только ощущение простора, света, дорогой мебели. Везде идеальный порядок. Пахнет деревом и мужчиной, мужским парфюмом или силой, не знаю, но здесь явно не живёт женщина, а та, что меня встретила, просто работает здесь.