Она идёт впереди, каблуки цокают по паркету. Я тащусь сзади, как нашкодивший щенок.

— Подождите здесь.

Она оставляет меня в гостиной. Комната размером с нашу квартиру. Диваны, кресла, низкий столик из стекла. На стенах — картины, в которых я ничего не понимаю, но они выглядят дорогими. Огромное окно от пола до потолка, вид на город.

Я не сажусь. Стою посередине, сжимая лямку рюкзака, и жду.

За спиной раздаются шаги. Твёрдые, уверенные.

Я оборачиваюсь.

Он входит в гостиную, и я... я не знаю, что я ожидала увидеть. Старого друга папы. Мужчину с брюшком, в домашнем свитере, с доброй улыбкой.

Передо мной стоит кто-то совсем другой.

Юрий Сергеевич высокий. Широкие плечи, дорогой костюм: тёмно-серый, идеально сидящий. Он гладко выбрит, волосы аккуратно уложены. Лицо жёсткое, с чёткими скулами, прямым носом, волевым подбородком. И глаза. Тёмные, внимательные, тяжёлые. Они проходят по мне с головы до ног, и я чувствую себя раздетой.

Ему под сорок. Может, сорок. Он не выглядит старым. Он выглядит... опасным.

— Ангелина. — голос низкий, спокойный, без единой ноты удивления. — Проходи, садись.

Он говорит «на ты». Как когда-то, когда я была маленькой и он приходил в гости к отцу. Я помню его. Смутно. Высокий мужчина, который приносил мне шоколадку и называл «Лина». Но тот мужчина улыбался. Этот не улыбается.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

— Можно я не буду садиться? Я не надолго.

Он поднимает бровь. Один короткий жест, и я чувствую, что уже сделала что-то не так.

Проходит к креслу, садится. Небрежно, расслабленно, как человек, который привык, что всё вокруг принадлежит ему. В том числе и я. Пока что только в его взгляде.

— Папа сказал... — начинаю я, и голос срывается, я откашливаюсь. — Вы можете помочь.

— Могу. — он смотрит на меня спокойно. — Садись, Ангелина. Я не люблю разговаривать, когда кто-то стоит.

Приходится сесть. Опускаюсь на краешек дивана, выпрямив спину, сжимая рюкзак на коленях перед собой, как щит.

— Я хотела бы узнать условия.

У меня внутри всё обрывается.

— Я... — голос садится. — Я не понимаю.

— Понимаешь, — он наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. Теперь его лицо ближе. И эти глаза. Тёмные, тяжёлые, неотвратимые. — Я помогу твоему отцу. Закрою долги. Найму адвоката, который не даст хода делу, отмажет от срока. Я положу твою мать в лучший реабилитационный центр, какой только есть в этой стране. Она встанет на ноги, Ангелина. Я это гарантирую.

У меня перехватывает дыхание. То, что он перечисляет — это всё. Всё, о чём я мечтаю. Всё, что нужно, чтобы спасти их.

— Но есть условие, — говорю я, не спрашиваю, понимаю.

— Есть, — он смотрит на меня слишком пронзительно. — Ты выходишь за меня замуж. И переезжаешь в этот дом жить.

Тишина.

Я слышу, как стучит моё сердце. Как гудит где-то далеко кондиционер. Как цокают по паркету каблуки женщины, которая, наверное, ушла на кухню.

— Замуж? — переспрашиваю я, голос звучит хрипло. — За вас?

— За меня, — он произносит это так, будто говорит о погоде. — Брак по контракту. Сроком на год. После можешь делать что хочешь.

— Но... — я мотаю головой, пытаясь переварить. — Зачем? Зачем вам это?

Он смотрит на меня. В его глазах что-то мелькает. То ли насмешка, то ли... я не понимаю.

— Мне нужна жена, — говорит он. — Для статуса. Для деловых партнёров. Для... определённых обстоятельств. Ты подходишь.

— Я? — я не верю. Это звучит как ложь. Я чувствую, что здесь что-то не так. Но я не могу понять, что именно. — Я подхожу? Чем?

— Ты умна. Красива. У тебя хорошее образование. — он перечисляет, как по списку. — И ты будешь послушной.

— Послушной? — меня передёргивает.

— Ты будешь делать то, что я скажу. — уточняет он. — И не будешь задавать лишних вопросов. В обмен на это я спасаю твою семью.

Я смотрю на него. На этого чужого, холодного человека. И понимаю, что он не шутит.

— А если я откажусь?

— Откажешься — твоё право, — он равнодушно пожимает плечами. — Но перспектива тебя ждёт такая себе: твой отец сядет, твоя мать останется парализованной, и ты будешь жить с этим до конца своих дней.

Каждое слово как пощёчина.

Я сжимаю лямки рюкзака так, что пальцы белеют.

— А я могу хотя бы подумать?

— На мой взгляд здесь не о чем думать, но если тебе так нужна пауза — думай, — Юрий Сергеевич встаёт. — Но недолго. Завтра утром я жду ответ. Если согласна — приезжай с паспортом. Если нет — не приезжай вовсе.

Он уходит из гостиной.

Я остаюсь одна в этом огромном, холодном, идеальном помещении.

Я не помню, как выхожу из квартиры. Не помню, как нажимаю кнопку лифта. Как выхожу из подъезда.

Вокруг темно. Фонари заливают тротуар жёлтым светом, выхватывая из темноты мокрый асфальт, скамейки, редких прохожих. Я выхожу на улицу и просто иду. Не знаю куда. Не знаю зачем.

Ноги несут меня вперёд, а в голове пустота.

Нет. Не пустота. В голове застряли слова. Они крутятся на повторе, как заевшая пластинка.

Ты выйдешь за меня замуж.

Я останавливаюсь посреди тротуара. Кто-то толкает меня плечом, что-то говорит, но я не слышу. Смотрю перед собой и пытаюсь дышать.

Замуж. За него.

Брак на год.

Фиктивный?

Я вспоминаю его лицо. Холодное, спокойное, уверенное. Вспоминаю его слова: «Ты будешь послушной». И жить я должна в его доме. В этой стеклянной башне, где всё чужое, дорогое, правильное.

Я делаю шаг. Ещё один.

Паника нарастает где-то в груди, сжимает горло. Я пытаюсь её подавить, но она лезет наружу. Слёзы подступают к глазам, я моргаю, смаргиваю, но одна всё равно скатывается по щеке. Вытираю её рукавом куртки.

Если я соглашусь...

Я иду дальше. Фонари мелькают один за другим. Люди проходят мимо: спешащие, уставшие, счастливые, равнодушные. А я — потеряна. Совсем потеряна.

Если я соглашусь, папа вылезет из долгов.

Отец перестанет пить. Перестанет сидеть в этой грязной квартире, заваленной бутылками и окурками. Он сможет начать сначала. У него будет шанс.

Если я соглашусь, мама получит лечение.

Лучший реабилитационный центр. Лучшие врачи. Она встанет на ноги. Она заговорит. Она снова будет улыбаться — настоящей улыбкой, а не той кривой, которая разрывает мне сердце.

Если я соглашусь, всё будет хорошо.

Для них.

Я останавливаюсь. Смотрю на своё отражение в тёмной витрине какого-то магазина. Бледное лицо, растрёпанные волосы, красные глаза.

А для меня?

Что будет у меня?

Я выйду замуж за чужого человека. Буду жить в его доме. Буду делать то, что он скажет. Буду послушной.

Год.

Всего год.

Но что значит «всего год», когда ты отдаёшь чужому человеку свою жизнь? Своё тело? Свою свободу?

Я прижимаю ладони к лицу. Пытаюсь успокоиться. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Вспоминаю маму. Её руку, гладящую меня по голове. Её глаза, полные боли и надежды.

Вспоминаю папу. Сломленного, жалкого, но всё равно моего папу. Который когда-то носил меня на плечах и учил не сдаваться.

Я убираю руки от лица. Смотрю в ночное небо. Звёзд не видно, город слишком яркий.

У меня нет выбора.

Наверное, его и не было с того момента, как я переступила порог родительской квартиры.

Достаю телефон. Смотрю на экран. Папа звонил два раза. Я не слышала, ставила на беззвучный режим.

Убираю телефон обратно.

Не сейчас.

Я не могу сейчас с ним говорить. Потому что, если услышу его голос сломаюсь. Или соглашусь сразу не думая. Или скажу «нет» и брошу трубку.

Я должна пережить эту ночь сама.

Я иду дальше. Не знаю куда. Просто иду по незнакомым улицам, среди чужих домов, чужих машин, чужих людей.

В голове крутится одно и то же.

Если я соглашусь, они будут спасены.

А что будет со мной?

Ответа нет.

— Девушка, а куда вы идёте в столь поздний час? Разрешите составить вам компанию? — несколько фигур в чёрном преграждают мне дорогу, не давая двинуться дальше.