Майнхарда уже не было. Он сделал своё — взял, кого хотел, — и растворился со своей командой в сумерках, по-волчьи, не приняв настоящего боя, как всегда.

Гордеев метался по хутору, считая своих, ища одно лицо — и не находя.

— Доктор где⁈ — рычал он, тряся за плечи раненого бойца, единственного, кто был в сознании и видел. — Корнев где⁈ Говори!

— Увели, товарищ младший лейтенант, — прохрипел боец. — Немцы. Доктора оглушило гранатой, и его — увели. И Тимошку-санитара с ним, тот к нему кинулся — обоих и уволокли. Живых. Я видал. Офицер ихний, в очках, командовал — увести, мол, живыми, не трогать. Их живыми взяли, товарищ младший лейтенант. И увели. Туда. — Он показал слабой рукой на запад, в сумерки, за хутор.

Гордеев выпрямился. Лицо у него стало страшным — то лицо старого сибиряка, какое бывает у охотника, когда зверь задрал кого-то из своих.

— Живыми, — повторил он глухо. — Увели. Доктора и Тимошку. — Он стиснул изуродованный кулак так, что хрустнули суставы. И сказал — тихо, ровно, и от этой ровности веяло смертью: — Ну, волк. Теперь держись. Ты у меня доктора взял. Доктора, которого я с сорок первого берегу. Теперь я тебя из-под земли достану. Из самого пекла достану. И отниму его у тебя. Слышишь, нет тебя? Достану.

Он повернулся к взводу — собранный, страшный, готовый.

— Гонца к Лагоде — пулей! Доложить: доктора взяли, Майнхард, живым уволок на запад. Раненых — в санбат. А мы… — Он повёл белёсыми глазами по своим. — А мы со следа не сойдём. Я волка по следу пойду. Я след читать умею. Уволок — значит, оставил след. А раз есть след — я его найду. И достанем доктора. Покуда живой — достанем. — Он закинул автомат. — За мной. По следу. Бегом. Каждая минута — наша.

И взвод Гордеева, не передохнув, кинулся в сумерки — по следу зондеркоманды, уволокшей Корнева, читая землю, не давая следу остыть, навстречу ночи и неизвестности.

А где-то впереди, в той же сгущающейся тьме, увозили оглушённого военврача Корнева и лопоухого санитара Тимошу — туда, где майор Майнхард приготовил для долгого разговора место, которое выбрал сам.

Цена была назначена. Оставалось узнать, кто её заплатит.

Корнев пришёл в себя в чужом тепле, при свете лампы, со связанными за спиной руками и с тем ватным звоном в голове, что остаётся после контузии.

Он лежал на полу в горнице уцелевшей хаты — немецкий тыловой пункт, понял он сразу, оглядевшись той частью мозга, что включалась раньше остального: карты на стене, полевой телефон, ящики, часовой у двери с автоматом, запах немецкого табака и эрзац-кофе. За окном была ночь. Сколько прошло — час, три? — он не знал.

В углу, тоже связанный, сидел Тимоша — белый, с разбитой губой, но целый, живой, и при виде очнувшегося Корнева в глазах у парня вспыхнуло такое отчаянное облегчение, что у Корнева сжалось сердце.

— Товарищ военврач… — прошептал Тимоша. — Живой! Я думал… Вас гранатой так шарахнуло… Я думал, всё. — Голос у него дрожал, но он держался. — Простите меня. Я Вас заслонить хотел, а сам… не уберёг. Взяли нас, доктор. Обоих.

— Тихо, Тимофей, — сказал Корнев тихо, и сам поразился, как ровно прозвучал его голос сквозь звон. Главное под прицелом — не суетиться. Главное в плену — не показать страха. Этому он научился ещё в сорок первом, когда скуластый старшина целил ему штыком в переносицу. — Ты не виноват. Это я виноват — пошёл, зная, что западня. Сам нас сюда привёл. — Он сглотнул. — Держись. Молчи. Что бы ни спрашивали — ты санитар, ничего не знаешь, со мной случайно. Понял? Ты — никто, простой санитар. Это тебя, может, и спасёт.

Тимоша кивнул, стиснув зубы.

Дверь отворилась. Вошёл Майнхард.

Он был всё тот же — стройный, подтянутый, в ладно сидящей форме, в очках, спокойный. Снял фуражку, пригладил волосы, сел напротив Корнева на табурет — неторопливо, без всякой угрозы в движениях, скорее с любопытством хозяина, разглядывающего долгожданного гостя. Махнул часовому — тот вышел, прикрыв дверь. Они остались втроём: Майнхард, Корнев на полу и Тимоша в углу.

— Развязать Вам руки, доктор? — спросил Майнхард по-русски, чисто, почти без акцента. — Дайте слово, что не наделаете глупостей, — и развяжу. Бежать Вам некуда, кругом мои люди, а беседовать с человеком, у которого скручены локти, неприятно. Я предпочитаю беседовать с равными.

Корнев посмотрел на него.

— Развяжите, — сказал он. — Глупостей не наделаю. Бежать, как Вы верно заметили, некуда.

Майнхард сам, своими руками, развязал ему запястья — спокойно, без опаски, повернувшись к пленнику спиной, чего опытный человек не делает, — и в этой подчёркнутой небрежности был расчёт: он показывал, что не боится Корнева, что владеет положением полностью. Корнев растёр затёкшие кисти, сел прямее, прислонившись к стене. Они оказались лицом к лицу — в двух шагах, глаза в глаза, при свете лампы. Два человека, которые два года гонялись друг за другом через всю войну и которые впервые сидели вот так, рядом, могли разглядеть друг друга вблизи.

— Ну вот, — сказал Майнхард удовлетворённо. — Так лучше. — Он достал портсигар, предложил Корневу — тот качнул головой, — закурил сам. — Знаете, доктор, я ждал этого разговора два года. С той самой ночи под Вязьмой, когда Вы сожгли мой бронетранспортёр и обернулись из дичи в нечто… непонятное. Я редко чего-то жду так долго. Я человек терпеливый, но Вы испытали даже моё терпение. — Он чуть улыбнулся. — И вот Вы здесь. Позвольте начать с главного вопроса, который мучает меня все эти два года. Кто Вы, доктор?

— Военврач Корнев, — сказал Корнев ровно. — Хирург. Вы это знаете.

— Знаю, — кивнул Майнхард. — Знаю даже больше, чем Вы думаете. — Он встал, прошёлся по горнице, заговорил, и в голосе зазвучало то увлечение, с каким учёный говорит о предмете своих многолетних занятий. — Я собирал Вас два года, доктор. По крупицам. Из допросов пленных, из перехватов, из донесений агентуры, из газет ваших. Я знаю про Ваши «передовые пункты», про Вашу «сортировку», про то, что у Вас раненые умирают вдвое реже. Я знаю, что Вы вышли из Вяземского котла, выведя людей оттуда, откуда не вышел почти никто. Я знаю, что Вас подозревали в Вашем же НКВД — и не смогли ни в чём уличить. — Он остановился, повернулся. — Но не это меня занимает. Хороший хирург, храбрый человек, умелый командир — таких, хоть и редко, но встретишь. Меня занимает другое, доктор. Совсем другое.

Он подошёл вплотную, наклонился, и глаза его за стёклами очков были цепкие, умные, пронизывающие.

— Вы знаете будущее, — сказал Майнхард тихо. — Вот что меня занимает.

Корнев не дрогнул лицом — он умел не дрожать лицом, двенадцать лет в реанимации научили держать лицо над любой бездной. Но внутри у него похолодело. Вот оно. Единственный из всех. Гордеев знал — потому что Корнев сам сказал. А этот — дошёл сам. Сложил.

— Сильно сказано, — проговорил Корнев. — Будущее. Я в гадалок не верю, майор. И в пророков. Я врач, материалист.

— Я тоже материалист, — сказал Майнхард, не отводя глаз. — И тоже не верю в гадалок. Потому-то меня это и мучает. — Он выпрямился, вернулся к табурету, сел, заговорил методично, загибая пальцы, как тот бухгалтер, о котором рассказывал учитель. — Слушайте, доктор. Я проверял. Осенью сорок первого, в котле, Вы говорили раненым, что Москву не отдадут и в декабре погонят нас. Декабрь. Точно. Откуда военврачу знать про декабрьское контрнаступление в октябре, когда мы стояли под Москвой и сами ваши генералы не знали, удержат ли? — Он загнул палец. — Дальше. Есть показания, что Вы летом сорок второго говорили — про Сталинград. Что под Сталинградом мы будем окружены и уничтожены, целая армия, в ноябре. За полгода. До того, как это случилось. До того, как это спланировали даже в вашей Ставке. — Второй палец. — Эта дуга. Курская. Вы знали про неё. Знали, что мы ударим именно здесь, именно летом. Я уверен в этом, хоть и не имею прямых доказательств. — Третий палец. Он наклонился. — Так не бывает, доктор. Случайное совпадение — раз. Удачный анализ — два. Но не трижды, не четырежды, не всякий раз — в точку, за месяцы вперёд, точнее ваших собственных штабов. Это не анализ. Это знание. Вы знаете, что будет. Откуда?