— Майнхард! — заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!! Стой!

И немец на бегу обернулся.

На один миг — через дым, через стрельбу, через площадь, полную упавших людей, мёртвых карателей и кричащих, — они снова встретились глазами. Как тогда, под Вязьмой, у горящего бронетранспортёра. Как под Колпином, через двор. Охотник и тот, кто оказался не дичью.

И Майнхард — Корнев это увидел ясно, несмотря на расстояние и дым, — Майнхард его узнал. Холёное лицо за стёклами очков дрогнуло, и по нему прошло то, чего Корнев не ожидал: не страх, не ярость, а что-то почти радостное. Азарт. Узнавание. Будто охотник, годами гонявший неуловимого зверя, вдруг увидел его в двух шагах. Майнхард даже не вскинул оружие сразу — он на долю секунды замер, вглядываясь, словно говоря: вот ты. Наконец-то. Тот самый. Русский военврач, который думает иначе, чем все.

А потом эта доля секунды кончилась, и Майнхард нырнул за бронетранспортёр, и Корнев ударил очередью, и пуля высекла искру из брони у самой его головы, и Гордеев со взводом уже почти отрезал дорогу — почти.

Почти.

Потому что Майнхард был не дурак и водил с собой не дураков. Один из бронетранспортёров, прикрывая отход командира, развернул пулемёт и хлестнул длинными по гордеевскому взводу, заставив залечь; а сам Майнхард, под этим прикрытием, метнулся в крайний грузовик, и грузовик рванул — не по перехваченной дороге, а напролом, через огороды, через плетни, в балку, в спасительную лощину, уходившую к лесу. Двое солдат, прикрывавших его, полегли, дав ему уйти. А машина с Майнхардом исчезла в лощине прежде, чем Гордеев успел перебросить пулемёт.

— Уш-шёл! — Гордеев выматерился так, что Корнев его таким и не помнил. — Опять ушёл, гад! По огородам, через плетни, как заяц! Я ему дорогу отрезал, а он — по бездорожью!

Майнхард ушёл. Снова. В третий раз — после Вязьмы и Колпина — выскользнул в последний миг.

Но село было спасено. Согнанных на площадь людей — стариков, баб, детей — не угнали и не казнили; зондеркоманду положили почти всю; Майнхард ушёл битым, бросив добычу, потеряв людей, едва унеся ноги. И жители, спасённые в последнюю минуту, поднимались с земли, не веря, и плакали, и кидались к бойцам, и крестили их, — как тогда, под Вязьмой, как всегда, когда успеваешь.

Корнев стоял посреди спасённого села, тяжело дыша, и смотрел на лощину, в которой исчез грузовик с Майнхардом.

— Ушёл, — сказал подошедший Лагода, отирая пот. — Но мы ему акцию сорвали, команду положили, людей спасли. Не зря ходили, доктор. — Он сплюнул. — Хотя злюсь — спасу нет. Так близко был. Вот так. — Он показал пальцами. — И опять выскользнул.

— Он всегда выскальзывает, — сказал Корнев. — В последний миг. Будто чует. — Он смотрел на лощину. — Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал — я видел. И он не отстанет теперь и подавно. — Корнев помолчал. — Боюсь, Лагода, не мы его — он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо — ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

— Думаешь, обернётся? Из дичи — в охотника?

— Уже обернулся, — сказал Корнев. — В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет — на меня. Лично.

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист — несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной — я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам — по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного — главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял — Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю — потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам — меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок — не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» — что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду — потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался — и умер с догадкой. Лагода чувствовал — и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям — и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

— Что пишет, доктор? — спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

— Что теперь он будет искать меня, — сказал Корнев, складывая лист. — И что место встречи выберет сам.

Лагода нахмурился.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо, доктор. Когда такой, как он, выбирает место сам — это ловушка. Он тебя выманивать будет. На живца. Или прямо за тобой придёт. — Он стиснул зубы. — Не отходи теперь от своих ни на шаг. Слышишь? Без охраны — никуда. Я тебе людей дам. Этот волк теперь по твою душу пойдёт всерьёз.

— Дашь людей — хорошо, — сказал Корнев. — Но знаешь, Лагода… — Он смотрел на запад, в лощину, куда ушёл Майнхард, и дальше, за неё, где готовил враг свой «Восточный вал» и где-то складывал в папку всё про русского военврача. — Знаешь, я ведь и сам хочу этой встречи. Не меньше его. У меня к нему счёт — за всё. За Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Я хочу посмотреть ему в очки вблизи. Сказать, чего он стоит. — Он помолчал. — Только вот цена. Лагода, ты сам сказал — нехорошее чувство, дорого станет. И я это чувствую. Будто кто-то из наших за эту встречу заплатит. И не знаю кто. — Он сжал листок в кулаке. — Вот это и страшно. Не встреча. Цена.

Лагода молчал. Над спасённым селом вставало солнце, жители подбирали своё разбросанное добро, бойцы хоронили убитых карателей в той самой яме, что те готовили для других. А где-то на западе майор Майнхард, уйдя битым, уже обдумывал свой ход — место и время встречи, которое он обещал выбрать сам.

И Корнев знал — той не спящей частью мозга, что слышит беду раньше головы, — что ход этот близок. И что чувство насчёт цены его не обманывает. Война таких узлов даром не развязывает.

Оставалось ждать, когда и где Майнхард выберет место.

Ждать пришлось недолго.

Майнхард выбрал место сам — как и обещал. И выбрал его умно: он выбрал не место, а приманку, против которой Корнев был беззащитен.

Прошло несколько дней. Лагода, как обещал, приставил к Корневу двух смершевцев — молчаливых, цепких, не отходивших ни на шаг; сам он умотал по своей части в соседнюю полосу, где взяли крупного агента, обещав вернуться через сутки-двое. Дивизия теснила немца к Днепру, бои шли тяжёлые, поток раненых не иссякал, и Корнев работал в медсанбате, не отпуская от себя ни тревоги о Майнхарде, ни той не спящей части мозга, что ждала беды.

Беда пришла под вечер — в обличье, против которого у Корнева не было защиты.

Прибежал боец с переднего края — взмыленный, в крови, с дикими глазами:

— Товарищ военврач! Доктор! Беда! Наших — роту почитай — немец накрыл на хуторе, впереди, в излучине! Контратаковал, отрезал, потом отошёл — а наших там полно раненых, лежачих, никого из медиков, фельдшера убило! Кровью исходят, доктор! Послали за подмогой, а тут — вы ближе всех! Богом прошу — туда, пропадут же!