Корнев слушал, и в нём боролись двое: один хотел свести счёт за Тимошу немедленно, а другой — холодный, знающий — понимал, что свидятся они не теперь и что узел этот война довяжет позже, может, под самый конец.

— Значит, отложилось, — сказал он. — Ну что ж. Я подожду. У меня к нему счёт длинный, я тебе говорил, — терпение длинное, до самого Берлина. Свидимся ещё. Война сведёт. А пока — жив, и ладно. Пусть знает, что и я жив. И что счёт за мной.

— А вторая новость — по службе, — сказал Лагода. — И тоже тебя касается, хоть и не про волка. — Он помолчал, и в глазах мелькнуло уважение. — Тебя, доктор, к награде представили. За Днепр. За плацдарм. За то, что переправился на пятачок, когда там медиков не было, и спасал под огнём две недели. Большая награда, доктор. Очень большая. Я бумаги видел. — Он усмехнулся. — Так что готовься. Будешь у нас… — Он не договорил, махнул рукой. — В общем, заслужил. Все знают, что заслужил. Тебя на этом плацдарме как святого поминают — «доктор, что под огнём приплыл нас спасать».

Корнев отмахнулся — он не любил про награды, ему всегда было неловко.

— Награда не мне, — сказал он привычно. — Награда — тем, через кого моя наука прошла и осталась. Захарову вон, что эвакуацию наладил. Нине. Всем, кто тут руки приложил. — Он помолчал. — И тем, кого не вывезли. Им в первую голову. Я-то живой, а они — на дне Днепра да в этом песке. Какая мне награда, когда их столько тут осталось.

Лагода посмотрел на него — с тем давним, так и не разгаданным за всю войну выражением, в котором было и непонимание, и глубокое уважение, — и не стал спорить. Привык. Он давно понял, что этот странный военврач устроен иначе, чем все, и что в этой инаковости — и его сила, и его тяжесть.

— Ну, бывай, доктор, — сказал он, собираясь обратно через реку. — Готовься на Киев. И — поберегись, как Гордеев тебе наказывал, я слыхал краем уха. Нина теперь у тебя. Живи, доктор. Долго живи. Ты нам всем нужен живой. — Он крепко пожал руку и ушёл — обратно через простреливаемую реку, на свой берег, к своей смершевской войне.

А Корнев остался на плацдарме — готовиться к прыжку на Киев, который, он знал, возьмут шестого ноября, дорогой ценой, и за который будет один из самых больших салютов войны.

Впереди был Киев. Впереди была годовщина, к которой его подгадают любой кровью. И Корнев, глядя на запад, где за немецкой обороной лежала древняя занятая столица, думал коротко, без длинных слов: ещё немного. Ещё один рывок. И будет Киев. И салют. И ещё один длинный столбик имён в коленкоровой тетради — цена этого салюта. Как всегда. Как за всё.

На Киев ударили в начале ноября — и удар этот Корнев запомнил на всю жизнь, потому что не видел прежде ничего подобного.

С плацдарма, разросшегося и набравшего силу, наступление рванулось к городу. И в ночь решающего удара танки пошли в атаку так, как Корнев и читал когда-то в книгах, не веря, что увидит своими глазами: с зажжёнными фарами и включёнными сиренами. Сотни машин разом, в темноте, с воющими сиренами и слепящими фарами, обрушились на немецкую оборону — и это было страшно даже издали, со стороны: ревущая, воющая, слепящая лавина огней, катящаяся в ночи на врага. А каково было немцу под этой лавиной — Корнев мог только догадываться. Психическая атака, расчётливая, бьющая по нервам: вот вам, получайте то, чем вы нас два года давили, — теперь наша очередь наводить ужас.

— Гляди, доктор! — кричал Гриша, оказавшийся рядом, заворожённый этим зрелищем. — Фары! С сиренами! Прёт наша броня — с фарами, не таясь! Это ж надо удумать — ночью, с огнями, с воем! Немец, поди, в штаны наложил!

— Удумали, — сказал Корнев, и сам не мог оторваться от этого ревущего, слепящего вала огней в ночи. — Чтоб напугать, ослепить, оглушить. Чтоб немец не понял, сколько нас и откуда. Психология, Гриша. Мы теперь и головой воюем, не только силой. Научились. — Он смотрел на катящуюся к Киеву лавину. — Возьмём город, Гриша. Этой же ночью сломим, а шестого — возьмём. К празднику. Помяни моё слово.

И сломили. Немецкая оборона под этим напором — танковым, артиллерийским, психическим — затрещала, подалась, покатилась. И наступление хлынуло в прорыв, к городу, и Корнев со своим медсанбатом двинулся следом, принимая поток штурмовых ран, идя за наступлением, не отставая.

Шестого ноября сорок третьего года Киев был освобождён — день в день, как Корнев и сказал Гордееву на плацдарме. К годовщине. Любой ценой — но к годовщине.

Корнев вошёл в освобождённый Киев — и увидел, что сделали с древним городом два года оккупации.

Сердце города, его главная улица — Крещатик, — лежала в руинах: взорванная, выжженная, превращённая в нагромождение битого камня. Немец, уходя, доканчивал то, что начал; минировал, взрывал, жёг. Целые кварталы стояли мёртвыми остовами. И — как везде, как в Вязьме, как в Харькове, только в большем, городском масштабе — из подвалов, из развалин выходили уцелевшие жители: истощённые, оборванные, с тем взглядом переживших оккупацию, который Корнев знал и который не мог видеть спокойно.

Они выходили навстречу входящим войскам, и плакали, и крестили солдат, и целовали им руки, и не верили, что — свои, что — кончилось, что — дожили.

А ещё Корнев знал — той тяжёлой памятью из будущего — про одно место на окраине Киева. Про овраг, имя которого он не мог произнести вслух без того, чтоб не сжалось всё внутри, потому что знал, что там случилось в сентябре сорок первого, в первые дни оккупации: как туда согнали и за два дня расстреляли десятки тысяч — стариков, женщин, детей, целый народ, по крови, по племени, по той самой чудовищной теории, что превращала людей в подлежащих уничтожению. Десятки тысяч. В одном овраге. За два дня. И знал ещё страшнее: что перед самым уходом немцы пытались скрыть содеянное — раскапывали и жгли убитых, чтоб не осталось следа, чтоб мир не узнал.

Корнев не пошёл туда. Не смог бы вынести — даже он, видавший за войну всё. Но он знал, что это там, на окраине освобождённого города, и что об этом надо помнить, и записать, и донести — чтоб через восемьдесят лет не забыли, не усомнились, не отмахнулись. Это была его поисковицкая, его человеческая обязанность — помнить о тех, у кого не осталось даже могилы, чьи имена сожгли вместе с ними, чтоб стереть из мира самый факт их жизни и смерти.

— Доктор, ты чего? — спросил Гриша, увидев его лицо. — Чёрный весь стал. Радоваться надо — Киев взяли!

— Радоваться надо, — сказал Корнев тихо. — И помнить надо. Одно другому не помеха, Гриша. — Он посмотрел в сторону окраины, куда не пошёл. — Тут, в этом городе, немец такое сотворил за два года, что радость наша должна быть с памятью пополам. Иначе она — пустая. — Он положил руку на плечо сыну. — Мы взяли город. А с ним — приняли долг: помнить, что тут было. И не дать повториться. Никогда. Нигде. Понял? Вот за это мы и шли через Днепр. Не за камни Крещатика. За то, чтоб таких оврагов больше не было на земле.

Гриша посмотрел на него — повзрослевший за этот год на несколько лет, потерявший друга, перешедший Днепр, — и кивнул серьёзно. Понял. Он давно научился понимать батю даже в том, чего не договаривал.

Вечером шестого ноября Москва салютовала за Киев — и это был salют, какого ещё не было.

Двадцать четыре залпа из трёхсот двадцати четырёх орудий — высшая степень, какой удостаивали освобождение столиц. Вся страна слушала. И на фронте, в освобождённом, разрушенном Киеве, и в тылу, и всюду, куда дотягивалось радио, люди замирали, слушая, как Москва гремит за Киев, — и понимали то, что Корнев понимал давно: это не просто город. Это рубеж в душах. Взяли Киев — значит, всё. Значит, перелом не только свершился, но и закреплён намертво. Значит, погнали врага с родной земли совсем, бесповоротно, и теперь только вперёд, до самой границы и за неё.

Корнев слушал салют в освобождённом Киеве, вместе со своими — с Ниной, Гордеевым, Гришей, с уцелевшими медсанбатовскими, с лейтенантом Захаровым, переправившимся с плацдарма. И впервые за этот тяжёлый, кровавый год он позволил себе — по Нининому давнему совету — просто порадоваться. За то, что дожили. За то, что взяли. За то, что салют — за Киев, мать городов, — гремит на всю страну, и в нём есть и их кровь, и их Днепр, и их плацдарм.