В горнице повисла тишина. Тикали ходики на стене — русские ходики, в чужой, захваченной хате. Тимоша в углу смотрел на Корнева во все глаза, не понимая, о чём речь, чуя только, что речь о чём-то страшном и главном.

Корнев думал быстро. Он давно, ещё в сорок первом, продумал, что говорить, если припрут. Правду — нельзя: она невероятна, бесполезна, опасна; скажи он «я из будущего» — Майнхард либо сочтёт его безумцем, либо, что хуже, поверит и вытянет всё, что Корнев знает наперёд, и употребит против своих. Юлить, отрицать — бессмысленно: Майнхард видит насквозь, как видел когда-то Лагода. Оставалось третье — то, чего не проверить, и то, что было своего рода правдой.

— Хорошо, — сказал Корнев. — Хотите честно? Будет честно. Я Вам отвечу — отчего я «знаю». — Он посмотрел Майнхарду в глаза. — Я знаю, чем кончится эта война, майор, не оттого, что я пророк. А оттого, что я понял в ней то, чего вы понять не способны. По устройству своему не способны. И потому я вижу наперёд, а вы — нет.

Майнхард прищурился, заинтересованный.

— Поясните.

— Поясню, — сказал Корнев. И заговорил — не как пленный перед палачом, а как человек, которому нечего терять и который решил выложить врагу всё, потому что эта правда была его оружием, единственным, оставшимся при нём в плену. — Вы поставили на силу, майор. На сталь, на расчёт, на машину. Вы решили, что война — это арифметика: у кого больше танков, у кого лучше организация, у кого холоднее голова. И в сорок первом ваша арифметика сходилась — вы дошли до Москвы, до Волги, до Кавказа. И вы решили, что так и будет до конца. Что вы посчитали правильно.

— А разве нет? — спокойно спросил Майнхард. — Война и есть арифметика, доктор. Я в этом убеждён.

— Нет, — сказал Корнев. — И вот тут вы просчитались — все вы, сверху донизу. Потому что есть в этой арифметике величина, которую вы не умеете считать. Которую вы за величину не держите. — Он подался вперёд. — Народ, майор. Не цифра населения — а народ. Который вы пришли уничтожать рвами за околицей. Который вы решили стереть с земли, посчитав недочеловеками. Вы думали — он испугается, сломается, разбежится, как арифметика велит, когда у врага больше танков. А он — не сломался. Он встал. Весь. И начал вас перемалывать — не потому, что танков стало больше, хотя и стало, а потому, что за каждым вашим танком стоит приказ и расчёт, а за каждым нашим — вот этот ров. Вот это село. Вот этот мальчишка в углу, у которого вы отца убили под Харьковом, а он пошёл не мстить даже — спасать чужих отцов. Вы такое посчитать умеете, майор? В вашей арифметике для этого есть графа?

Майнхард слушал молча, и на лице его было то же внимание исследователя — но в глубине глаз что-то мелькнуло.

— Романтика, — сказал он наконец, но без прежней уверенности. — Дух, народ, порыв. Это красиво, доктор, но это не объясняет, откуда Вы знаете даты. Месяцы. Сталинград в ноябре, окружение, фельдмаршал в плену. Народным духом дат не вычислишь.

— А я и не вычисляю, — сказал Корнев. — Я знаю. Хотите — назову Вам ещё? Раз уж Вам так интересно, чем кончится. Слушайте. — И он заговорил — ровно, холодно, глядя Майнхарду в очки, и это был самый страшный его удар, единственное оружие пленника: правда о будущем, брошенная в лицо врагу. — Вы проиграли эту войну, майор. Уже проиграли — здесь, этим летом, на этой дуге. Дальше будет только хуже — для вас. Осенью мы форсируем Днепр, на который вы так молитесь, ваш «Восточный вал». Возьмём Киев — в ноябре. К весне выйдем к старой границе — вышвырнем вас со всей нашей земли. А потом перейдём её — и пойдём по вашей. Сорок четвёртый сметёт вашу группу армий в Белоруссии так, что от неё мокрого места не останется. А в сорок пятом, майор, в начале мая, наше знамя будет над вашим рейхстагом, в Берлине. И ваш фюрер к тому времени будет мёртв — в подвале, своей рукой, как крыса в норе. И вся ваша тысячелетняя затея кончится — через неполных два года от нынешнего дня. — Он перевёл дыхание. — Вот что я знаю, майор. И знаю это так же твёрдо, как то, что сейчас ночь. Можете не верить. Но запомните — и проверьте. По датам. Как Вы любите. И когда сбудется — а оно сбудется, день в день, — вспомните этот разговор.

Тишина стала плотной. Тимоша в углу слушал, приоткрыв рот, — он не всё понимал, но чуял, что доктор говорит врагу что-то невероятное, страшное, гордое. А Майнхард сидел неподвижно, и сигарета дымилась у него в пальцах, забытая, и на холёном лице впервые за весь разговор не было спокойствия — было что-то другое. Не страх. Хуже. Тень.

— Вы говорите это, — сказал он наконец очень тихо, — так, будто уже видели. Будто читаете по написанному. Не предсказываете — вспоминаете. — Он смотрел на Корнева, и в глазах у него медленно проступало что-то похожее на суеверный ужас, тщательно давимый рассудком. — Я допрашивал многих, доктор. Я умею отличать, когда человек лжёт, когда хвастает, когда верит во что-то. Вы — не лжёте и не хвастаете. И не «верите». Вы — знаете. Так знают только то, что уже произошло. — Он осёкся, словно сам испугался того, к чему подходит. — Это невозможно. То, что я сейчас подумал, — невозможно. Я материалист. Этого не может быть.

— Чего не может быть, майор? — тихо спросил Корнев, не отводя глаз.

Майнхард долго молчал. Он смотрел на Корнева так, будто заглядывал в пропасть, и пропасть смотрела на него. И — Корнев это видел — рациональный, холодный ум немца подошёл вплотную к единственному объяснению, которое всё ставило на места, и в ужасе отшатнулся от него, потому что принять это было нельзя, не разрушив весь свой мир.

— Не может быть того, — сказал Майнхард наконец, очень медленно, отводя глаза, загоняя свою догадку обратно во тьму, — что человек знает будущее так, будто пришёл из него. Это бред. Я устал. Мы оба устали. — Он встал, прошёлся, справляясь с собой, и когда обернулся, лицо снова было спокойным — он надел спокойствие, как маску. — Оставим метафизику, доктор. Я найду рациональное объяснение. Всегда находил. Может быть, у Вас феноменальное аналитическое чутьё. Может быть, доступ к источникам, о которых я не знаю. Я разберусь. У нас будет время — я повезу Вас в тыл, к людям, которые умеют задавать вопросы лучше меня. Там Вы расскажете всё. Рано или поздно — все рассказывают.

И вот тут, надев маску спокойствия, он сделал ход, которого Корнев боялся больше всего.

Майнхард повернулся к Тимоше.

— А чтобы Вы не тянули время и не геройствовали, доктор, — сказал он буднично, тем самым тоном бухгалтера, от которого стыла кровь, — у меня есть простое средство. Вот этот мальчик. Ваш санитар. Вы его, я вижу, цените. Вы вообще цените живых — это Ваша слабость, доктор, я давно её изучил. — Он достал пистолет — не торопясь, без угрозы в движениях, просто положил на стол, как кладут довод. — Так вот. Каждый раз, когда Вы откажетесь отвечать или солжёте, я буду делать мальчику больно. Сначала — больно. Потом — очень больно. А потом — застрелю, и возьму следующего. У меня их там, на хуторе, ещё осталось, Ваших раненых. Запас есть. — Он посмотрел на Корнева спокойно. — Это не жестокость, доктор. Это, как Вы любите говорить, арифметика. Вы же сами сторонник арифметики в медицине — кем-то жертвовать, чтобы спасти больше? Вот и я: пожертвую мальчиком, чтобы получить от Вас то, что спасёт многих моих. Логично, не правда ли? По-Вашему же, по-корневски.

Корнев почувствовал, как внутри всё опускается в ледяную пустоту. Майнхард нашёл вторую брешь. Первой была его жалость к раненым — на ней он его поймал на хуторе. Второй была вот эта — те, кого он любит. Тимоша. Мальчишка, потерявший отца, пошедший спасать чужих. Сидящий в углу, белый, всё понявший теперь, и — Корнев видел — изо всех сил старающийся не показать страха, держаться, как учил доктор.

— Не трогайте его, — сказал Корнев, и голос его наконец дрогнул — впервые за разговор. — Он санитар, мальчишка, он ничего не знает и ничего не решает. Если Вам нужен я — берите меня. Везите в тыл, к Вашим умельцам. А его отпустите. Он Вам бесполезен.