Ну а дальше, конечно, жена платья начала перебирать. Остановилась на том, которое, по ее подсчетам, Миронов еще не видел. Именно в нем она на те посольские приемы не ходила, где мы его видели.

Я, конечно, в который раз поразился этому женскому умению. Это же она вспомнила, в каких именно платьях была на тех приемах, где мы два раза с Мироновым пересекались. Меня вот сейчас спроси, я вообще буду без понятия, в какой одежде несколько дней назад на улицу выходил, не то что на приемах в прошлом году. У меня несколько костюмов, какой из них именно я надевал? А жена вот помнит про свои платья…

— А какой подарок дарить будем? — озадачилась Галия, выбрав платье.

— Я уже все подобрал, подарок готов, — улыбнулся я. — Один из чемоданов на колесиках подарим. Миронову очень он понравился, когда мы в Японии были, сам от него слышал.

— Прекрасная идея, — расцвела Галия. — Мне кажется, такой подарок любого приведет в восторг. А внутрь что положил?

— Эмм! Ничего, — озадаченно ответил я.

— Ну ты что, Паша! — возмущенно покачала головой жена. — Пустой чемодан дарить нельзя, примета плохая. Сейчас все исправим, — и метнулась на кухню.

Я только головой покачал. Ох уж эти суеверия. Но спорить не стал. Бессмысленно. Да и неплохо, если в чемодане еще что-то приятное лежать будет. Подарок от этого свою ценность только увеличит. Так что улыбаемся и машем, как говорится.

Постучав на кухне дверцами шкафчиков, Галия вернулась с коробкой конфет и импортной банкой консервированных персиков.

— Вот теперь другое дело, — довольно улыбнулась она, складывая все это в подарочный чемодан.

А я его поставил рядом с сумкой с подарками, что Марату на день рождения завтра понесем. Как Галия и сказала, там две бутылки для ее брата, обе очень приличные.

А сам, взглянув на часы, сел еще немного по новой пьесе поработать. Полчасика осталось до выхода на самбо…

Москва, квартира Ивлевых

Начал я думать, конечно, что это за пьеса может быть новая, с учетом того, что мне и Миронова туда надо пристегнуть, и цыган, и каким-то образом сделать еще и патриотичной ее, что при этом вся специфика «Ромэнa» была в полной мере учтена. В первой моей пьесе было все же полегче. Для меня это вообще было таким новым делом, что я даже и не подумал, когда сценарий этот прорабатывал, что надо как-то цыганскую специфику там отражать. Сильно Боянов с Вишневским помогли, чтобы эту самую специфику внедрить.

Второй раз такой же ошибки я делать не хотел. Все же это уже второй мой опыт в этой сфере. Лично для меня это означает, что все должно быть сделано намного профессиональнее. И все узкие места должны быть обязательно учтены еще до того, как пьесу покажу Боянову с Вишневским. А то какой смысл был опыта набираться в первой такого рода работе, если снова на те же самые грабли наступать?

В результате что-то постепенно начало вырисовываться. Перед глазами вдруг всплыла картина Миронова в одежде советского военнослужащего. Так, какой у нас возраст у Миронова сейчас? Немножко за тридцать.

Значит, надо его делать каким-нибудь капитаном. Да, капитаном советской армии. Самое то. А чем он у нас должен заниматься, чтобы было больше советской специфики? Тут вопросов тоже не возникало. Надо, скорее всего, из Миронова политрука делать.

Что-то мне кажется, что запрос на идеологическую тематику в репертуаре «Ромэнa» никуда не делся. И чем больше будет всякой идеологии про героизм, в том числе и политруков, то на самом деле тем лучше и для «Ромэнa», и для меня самого. И поддержку получу дополнительную от различных инстанций. Может, и пьеса быстрее будет согласована. Да и очень хорошо, когда за счет моего репертуара Боянов с Вишневским закроют самые слабые стороны своего театра, снимая к нему идеологические претензии. Я же тоже понимаю, что есть у них своя специфика. Цыгане — народ еще недавно кочевой. И кочевали столетиями…

Сделать сразу же из таких людей образцовых дисциплинированных актеров театра — дело, конечно же, непростое. Это почти что подвиг. Я уже понял после поездки в Японию, да и до этого по некоторым намекам, что есть большие проблемы в театре и с дисциплиной, и с выпивкой. Побольше, чем, по крайней мере, в других конкурирующих московских театрах.

Значит, тоже эти аспекты нужно учитывать. Так что раз я хочу цыган продемонстрировать со всей их спецификой, то надо, наверное, прямо с табором дело иметь. Подзабыл, правда, немножечко, цыган еще не заставили осесть к началу войны? Советские власти допускали еще наличие таборов или по колхозам всех уже цыган загнали?

Ну это я у самих Боянова и Вишневского без проблем, собственно говоря, и выясню. Ежели окажется, что таборы уже на 1941 год не кочевали в основном по Советскому Союзу, то кто мне мешает ситуацию всю эту разыграть с каким-нибудь забредшим в СССР табором? Почему бы, к примеру, он не бежал перед наступающими немецкими войсками из той же самой Литвы, Латвии или Эстонии, которые вошли в Советский Союз совсем незадолго до войны. И там подобного рода распоряжения о разгоне таборов вполне еще, просто-напросто, могли не успеть выполнить.

Да там даже, насколько я помню, и колхозы еще толком создать не успели. Времени на это не хватило, учитывая очень стремительное и неожиданное начало войны вскоре после вступления стран Прибалтики в состав Советского Союза.

Так, ладно, с этим разобрались. Тут я глянул на часы и тут же побежал одеваться — на самбо почти что опоздал!

Сатчан в этот раз был на секции. Рассказал мне, что Жанне Луппиан уже велел заняться моей выездной визой. Поблагодарил его.

Затем он попросил:

— Можно на четверг рассмотрение проектов модернизации по моим заводам перенести? Я с этой занятостью в МГУ все никак не могу нормально посидеть над проектами с директорами и главными инженерами!

Разрешил, конечно.

Марат подтвердил, что завтра все в силе — встречаемся в ресторане.

Вернувшись домой, продолжил работу над пьесой.

Я прекрасно помнил, как мне кто-то рассказывал, что было с цыганами в годы Второй мировой войны. Что фашисты их не любили похлеще, чем славян. Славян хотели уничтожить семьдесят процентов, остальных оставив рабами. А цыган, как и евреев — полностью…

Вот она, кстати, великолепная мотивация для цыган для того, чтобы сражаться с фашистами. Но естественно, что они не военнослужащие, и опыта у них военных действий не имеется.

И тут у меня уже начал вырисовываться сценарий более детально. А почему бы Миронову не быть советским политруком, который получил тяжелое ранение на полях сражений советской армии? Немцы мимо прошли, посчитав его убитым.

Вот и прекрасно… Значит, цыганский табор, который прятался в ближайшем лесу, вышел после сражения, когда немцы прошли дальше. Цыгане осмотрели поле сражения и нашли этого самого раненого политрука. Забрал его потом к себе.

Да, и нужна какая-то сцена, чтобы и зрителю тоже объяснить, почему цыгане у меня потом будут яростно сражаться с немецко-фашистскими оккупантами. Предрассудков-то в их адрес много. Так что это сразу же первый вопрос у зрителей будет. Если цыгане начнут слишком уж образцово-показательно всем табором в едином душевном порыве немцев бить, то как бы хмыканье не началось в зале.

Логика же всегда должна быть в повествовании, что в драматическом, что в любом другом. Если я сам лично какую-нибудь книгу, к примеру, читаю, и логика начинает сыпаться, то дальше уже и читать прекращаю. Потому что если я в это не верю, то мне это, собственно говоря, больше не надо. Меня это больше не цепляет.

Значит, вот тогда какой у меня эпизод будет… Политрука спасли. И тут парочка подростков прибежит, цыганят из другого табора, и сообщат в ужасе цыганам, что немцы схватили весь табор и тут же на месте всех и расстреляли. Им двоим удалось только сбежать. Пусть это будут две девчонки, чтобы еще более трогательно это выглядело. И чтобы при них немецкий командир сказал, а предатель-полицай перевел, что всех цыган, как и евреев, немецкая армия будет безжалостно уничтожать, и они об этом рассказали в таборе.