Элиан молчал некоторое время. Потом хмыкнул, вытащил из-под столастарыйзаляпанный чем-то чернымфартук и швырнул ей в лицо.

— Месяц. Будешь спать в подсобке. Еда — за твой счёт. Если разобьёшь хоть одну колбу — отработаешь до конца жизни. — Он отвернулся к стеллажу, делая вид, что проверяет этикетки. — И Лира...

— Да?

— Дверь запри. Входная петля скрипит за три квартала.

Она поймала фартук, пахнущий дымом и мятой, и вдруг поняла, что улыбается. Впервые за три дня.

— Спасибо, — сказала она в спину.

Элиан не ответил. Но когда она проходила мимо стеллажа с изумрудным зельем, ей показалось, что он чуть заметно кивнул.

А может, просто постучал дождь в полузакрытую дверь.

Глава вторая

На следующий день Лира проснулась от того, что кто-то дышал ей в лицо.

Она открыла глаза и увидела кота. Рыжего, толстого, с наглой мордой и глазами цвета глубокой зелени. Кот сидел у неё на груди и методично вылизывал лапу. Девушка кашлянула, пытаясь вдохнуть воздух.

— Ты откуда, пушистик? — прошептала Лира.

Кот моргнул, спрыгнул и, не оглядываясь, вышел за дверь, оставив на её единственной рубашке рыжую шерсть.

Подсобка, где ей предстояло спать месяц, оказалась каморкой без окон, забитой мешками с кореньями и банками с сушёными насекомыми. Пахло здесь мятой, плесенью и чем-то сладковатым. Жёсткий тюфяк лежал прямо на полу, укрытый старым одеялом, которое кололось.

Лира села, потёрла лицо и попыталась вспомнить, где она. Вчерашний день: дождь, стеллажи с зельями, грубый алхимик в фартуке, который посчитал её имя «похожим на ложь».

— Элиан, — вслух произнесла она. Имя царапнуло горло, как сухарь.

За дверью послышался шум. Грохот колб, шипение и голос: «Проклятые слизни, вы что, решили устроить революцию?»

Лира натянула вчерашнее платье (грязное, но другого не было) и вышла.

Лавка днём выглядела иначе.

При тусклом свете масляных ламп она казалась мрачной и опасной. Но сейчас, сквозь грязное окно наверху, пробивался утренний свет, и каждый пузырёк на стеллажах переливался по-своему: малиновый светился как драгоценность, изумрудный отбрасывал зелёные блики на стены, а золотой — тот, что стоял на самом верху, — заставлял пылинки в воздухе танцевать.

Элиан стоял у прилавка, сгорбившись над медной горелкой. В его руках была колба с бурлящей жидкостью тёмно-синего цвета. Он что-то бормотал себе под нос.

— Доброе утро, — сказала Лира.

Он даже не поднял головы.

— Семь часов. Ты проспала. Я уже сварил три зелья, пока ты сны смотрела.

— Я видела сон о твоём коте, который душил меня во сне.

— Это Барсон. Он душит всех, кто на него глянет. Ты привыкнешь. — Элиан отставил колбу и наконец взглянул на неё. Его янтарные глаза скользнули по её вчерашнему плащу, спутанным волосам, грязным щекам. — Рабочая одежда висит за дверью. Надень и приступай.

Лира, вздохнув, вытащила вчерашний фартук и накинула его на себя. Хотелось спросить о том, где можно помыть руки и умыться, но кажется, раковина уже была занята грязными колбами.

— И что я должна делать?

— Работать. — сказал зельевар. — Мойка. Но осторожно. Некоторые из этих пузырьков не мыли… никогда, наверное. Если разобьёшь — я узнаю. И ты пожалеешь.

Лира подошла к раковине. Колбы были покрыты налётом, какие-то — зеленоватым, какие-то — фиолетовым. На дне одной плескалась чёрная жидкость.

— А это что? — спросила она, взяв её двумя пальцами.

Элиан мельком глянул:

— Остатки парализатора. Если вдохнёшь — язык отнимется на полдня. Даже не нюхай.

Лира быстро поставила колбу обратно.

— Ты мог бы предупредить заранее.

— Я только что это сделал. — Он отвернулся к стеллажу, давая понять, что разговор окончен.

Первый час Лира мыла колбы, чувствуя себя так, будто её сослали в ад. Вода была ледяной, налёт не оттирался, а Барсон (рыжий кот) уселся на краю раковины и наблюдал за ней с выражением глубочайшего презрения, иногда отвлекаясь на то, чтобы почесаться.

— И ты туда же, — прошептала Лира коту. — Наверное, это он тебя научил так смотреть.

Она взяла очередную колбу — маленькую, из тёмного стекла, с узким горлышком. Внутри что-то засохло на дне, образуя чёрную корку. Лира сунула внутрь ёршик, нажала посильнее, и в тот же момент из горлышка вырвалось облачко серой пыли.

Она вдохнула.

Мир поплыл.

Сначала просто закружилась голова. Потом язык стал тяжёлым, как кусок камня. Лира открыла рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался только хрип — без единого звука.

Она схватилась за край раковины. Колба выскользнула из пальцев и разбилась о каменный пол, разлетевшись осколками.

— Я же сказал — не нюхай.

Голос Элиана раздался над самым ухом. Лира не слышала, как он подошёл. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, которое можно было прочитать как «я же тебя предупреждал».

Лира попыталась что-то сказать. Ни звука.

— Парализатор, — констатировал он. — Действует от четырёх до шести часов. Язык не шевелится, горло сведено, но дышать можно. Не смертельно. — Он наклонился, подобрал осколки и бросил их в ведро. — Неудобно, но полезно. Молчаливые работники мне нравятся.

Он развернулся и ушёл к прилавку.

Лира осталась стоять, вцепившись в раковину. Она хотела закричать, но не могла. Хотела бросить в него чем-нибудь, но рука не слушалась.

Вместо этого она медленно сползла по стене на пол и села на маленький стульчик на трех ногах. Барсон сердито зашипел, не желая уступать ей свое место.

— Умно, — сказал Элиан, не оборачиваясь. — Сядь. Отдышись. Через час отпустит.

Он снова склонился над горелкой, и лавку заполнил запах горелой мяты.

Лира сидела, сжимая в кулаке пустой флакон с гравировкой — тот самый, что принесла из дома. Она так и носила его с собой в кармане плаща. Сейчас, когда мир плыл и язык не слушался, этот маленький кусочек тёмного стекла казался единственной настоящей вещью.

«Для той, кто осмелится».

— Я осмелилась, — беззвучно прошептала она одними губами. — И что теперь?

Флакон не ответил.

Ночь Лира провела в подсобке, лёжа лицом в стену. Язык начал слушаться только к вечеру, но она не сказала Элиану ни слова. И он не спрашивал. Весь день они провели в лавке — он варил, она мыла (теперь осторожно, держа колбы на расстоянии вытянутой руки). Ни одного лишнего взгляда, ни одного вопроса.

Она так и не поела. У неё не было денег, а он не предлагал.

Перед сном Лира услышала, как дверь лавки скрипнула, а потом стихла. Элиан ушёл. Она осталась одна с Барсоном, который снова уселся ей на грудь и замурлыкал.

— Хоть ты меня не травишь, — прошептала она коту.

Кот широко зевнул.

Лира закрыла глаза. Ей казалось, что она не заснёт — от голода, обиды и страха. Но провалилась в темноту почти мгновенно.

Она проснулась от того, что под одеялом было тепло. Слишком тепло. И пахло не плесенью, а мятой.

Лира села. На тюфяке, рядом с ней, стояла кружка с дымящимся отваром. Золотистый, с красными искрами. Рядом — кусок хлеба и ломоть сыра и небольшая тарелочка со сливочным маслом.

Рядом с продуктами сидел кот и с очень сосредоточенным видом вылизывал масло.

Лира взяла кружку. Отвар пах травами, мёдом и чем-то ещё — тем самым, чем пахли руки Элиана, когда он поправлял колбы. Она сделала глоток. Тепло разлилось по горлу, спустилось в грудь и сняло тяжесть, которую она не замечала до этого.

Противоядие. Или просто чай. Но язык шевелился свободно.

Она посмотрела на дверь подсобки. Та была приоткрыта, и в щели виднелся свет — Элиан уже работал, как обычно, с самого рассвета.

Лира откусила хлеб. Сыр оказался солёным и свежим.

— Барсон, — сказала она коту, — твой хозяин — странный тип.

Кот мурлыкнул, соглашаясь.

Она доела, допила отвар, поставила кружку и вышла из подсобки. Элиан стоял у прилавка, размешивая что‑то в медном котле. Увидел её — и отвернулся первым.