— Да братка, — Богдан через силу улыбнулся — Помирать так с музыкой.

— Не собираюсь я здесь умирать.

Я подхватил его под плечо и помог подняться. Богдан перенёс вес на здоровую ногу, второй почти не касаясь земли. Вместе мы добрались до джипа и усадили его на пассажирское место.

Самуэла переносили вдвоем с Али. Даже под обезболивающим он застонал, когда мы подняли его с земли. Мы уложили Самуэла в кузове, на всякий случай пристегнули ремнем к станине и подложили под голову свёрнутую куртку. Али сел рядом.

— Держись крепче, — сказал я. — Если придётся идти на всей скорости по бездорожью, будет сильно трясти.

— Постараюсь.

— Не постараешься, а удержишься. Вывалишься — останавливаться не буду.

Али кивнул, понимая, что я говорю не всерьёз, но спорить не стал. Рацию закрепили в кузове возле него. Боеприпасы уложили вдоль бортов, ящики с лентами поставили под станком. Один гранатомёт я положил в кабину между сиденьями, ещё два оставил возле Али. Медицинскую сумку привязали рядом с Самуэлом.

Перед отъездом я ещё раз обошёл поляну. Оружие убитых сложил в кузов, под трупы засунул гранаты без чеки. Пусть фокус старый, но он мог сработать и подарить нам небольшой шанс на спасение. Самолёт и повреждённый джип уничтожать не стал. Взрыв привлёк бы внимание и сразу показал направление нашего отхода. Пусть преследователи сначала разбираются, что здесь произошло.

Я сел за руль, положил автомат рядом и повернул ключ. Дизель, как и в прошлый раз завёлся с полпинка. Богдан развернул карту на коленях.

— До развилки около шести километров. Потом северная дорога.

— Если там пост?

— На карте отметки нет, но, если и есть сможем к ним подъехать близко, как свои. Ну а там Али разберётся.

Я посмотрел на нашу грязную, окровавленную и порванную форму. Сейчас её принадлежность к юаровской армии было трудно угадать.

— Очень убедительно выглядим.

— Издалека сойдёт.

Я включил передачу. Джип медленно тронулся, выехал с поляны и покатил по узкой колее в сторону брода. Ветки били по бортам, двигатель гудел, разнося звук далеко вокруг. Мы проехали по середину колес по воде и выскочили на другой берег реки и я тут же нажал на газ. Теперь всё зависело от скорости, карты и того, насколько быстро противник поймёт, что по его дорогам в глубоком тылу едет захваченный джип, набитый ранеными советскими советниками, оружием, деньгами и сведениями, способными изменить обстановку на целом участке фронта.

На первой развилке никакого блокпоста не оказалось. Дорога расходилась в две стороны, и я, не сбавляя скорости, повернул на север. Колея здесь была едва заметной, словно по ней ездили редко. Джип сразу начал подпрыгивать на промоинах, глубоких выбоинах и торчащих из земли камнях. Приходилось постоянно ловить руль, чтобы не сорваться в заросли.

Солнце уже почти коснулось горизонта. Длинные тени легли поперёк дороги, а буш быстро погружался в вечерние сумерки. Здесь темнело совсем не так, как дома. Казалось, кто-то постепенно прикручивал огромную лампу, и с каждой минутой вокруг становилось всё меньше красок. Воздух немного остыл, но вместе с прохладой пришла тревога. Пропадала видимость, а значит ехать придётся почти в слепую, рискуя нарваться на неприятности.

Самуэл несколько раз приходил в сознание и снова проваливался в забытьё. Али всё это время сидел рядом, придерживая бутылку с физраствором и постоянно проверяя повязку. Богдан молча следил за картой, иногда подсказывая направление.

За всё время мы не встретили ни одной машины. Ни патруля, ни колонны, ни даже одинокого мотоциклиста. Только один раз далеко впереди через дорогу перебежало небольшое стадо антилоп, мгновенно исчезнувшее среди кустарника.

Через несколько километров дорога неожиданно расширилась и вывела нас на открытое пространство. Я сразу сбросил скорость. Перед нами лежал огромный заброшенный карьер. Когда-то здесь добывали камень, но теперь карьер превратился в гигантскую яму с отвесными стенами. Первое, что ударило в лицо, был запах.

Он был настолько густым и тяжёлым, что казалось, его можно потрогать рукой. Сладковатый, гнилостный, пропитавший всё вокруг. Сидевший рядом Богдан зажал нос рукавом.

Я остановил машину. Несколько секунд никто ничего не говорил, хотя угадать источник запаха можно было без труда. Запах мертвечины.

Я вышел из машины, пошел к краю карьера и сразу увидел то, что увидеть в живую не хотел никогда. Дно карьера было почти полностью завалено человеческими телами. Их были сотни. Некоторые лежали тут давно, некоторые попали в карьер относительно недавно. Мужчины в форме ФАПЛА, женщины в цветастых платьях, старики, подростки, совсем маленькие дети. Многие лежали связанными. Некоторые так и остались с завязанными глазами. Черепа у многих были разбиты выстрелами почти в упор. В нескольких местах темнели огромные чёрные пятна сгоревшей земли, рядом лежали почерневшие скелеты. На некоторых ещё оставались обгоревшие корты от автомобильных покрышек.

Я уже слышал об этом способе казни. Покрышку надевали человеку через плечи, обливали бензином и поджигали. Смерть наступала долго и мучительно.

Да и о массовых казнях, совершенных УНИТА я тоже слышал. Они вырезали под корень деревни лояльные ангольскому правительству, захватывали заложников, которые потом пропадали бесследно, минировали поля, чтобы крестьяне не смогли снабжать правительственные войска продовольствием, много чего слышал. Но до этого дня я думал, что рассказы сильно преувеличены. Нет. Даже они не передавали того, что мы увидели собственными глазами. Обе стороны этого конфликта не были ангелами, правящая партия Анголы МПЛА тоже не отличалась гуманизмом, но такое…

Над карьером кружили тысячи мух. Где-то внизу копошились шакалы, лениво отбежавшие в сторону при звуке двигателя. Среди тел расхаживали крупные грифы, настолько сытые, что даже не спешили взлетать.

Я воевал в Афганистане, видел всякое, видел наших погибших, видел растерзанные колонны. Но такого не видел никто из нас.

Послышался хруст щебня и через несколько секунд рядом встал Богдан, опираясь на плечо Али. Он долго молчал, потом негромко произнёс:

— Вот почему Самуэл говорил… что в плен нельзя.

Никто не ответил. Ветер тянул из карьера тяжёлый смрад, я смотрел вниз и понимал одну простую вещь. Если мы попадемся боевикам УНИТА живыми, то скорее всего, учитывая наши «заслуги», никакого лагеря для военнопленных не будет. Никаких обменов. Никаких международных конвенций. Будет только этот карьер.

Мы долго молчали, наконец я снял с разгрузки лимонку, покрутил её в руках, потом снова закрепил, только уже не снаружи подсумка, а так, чтобы можно было сорвать одним движением.

— Мужики… — сказал я тихо. — В плен не сдаёмся.

Никто не стал спрашивать, что я имею в виду, все и так поняли. Богдан молча достал свою гранату и перевесил её точно так же, Али сделал то же самое. Несколько секунд мы стояли молча. Потом Богдан произнёс глухо, не глядя ни на кого:

— Если кого-нибудь прижмёт так, что сам уже не сможет…

Он не договорил, я закончил за него:

— Остальные помогут.

Никто не отвёл взгляд.

— Обещаете?

— Обещаю, — первым ответил Али.

— Обещаю, — сказал Богдан.

Я кивнул.

— Тогда договорились.

Никаких рукопожатий не было, никаких громких слов тоже. Мы просто ещё раз посмотрели вниз, где среди сотен убитых лежали женщины, дети и солдаты, потом молча вернулись к машине.

Дизель снова завёлся с первого оборота. Никто больше не разговаривал, каждый думал о своём. Но теперь каждый из нас точно знал, что последний патрон и висящая на разгрузке граната предназначены не врагу.

От карьера не уходило ни одной дороги. Колея, по которой мы сюда приехали, заканчивалась возле старой насыпной площадки, дальше начинался только открытый каменистый склон, местами заросший редким кустарником. Возвращаться тем же путём было нельзя. Если нас уже искали, то дорогу наверняка перекрыли, а если ещё не искали, то скоро начнут, когда со встречи не вернутся ни европейцы, ни бригадейру.