— А я отвечу, что выполнял приказ добыть данные любой ценой. Сами сказали — делай что хочешь.

Лапин потер лицо ладонями.

— Ты понимаешь, что они могут запретить? Нельзя советникам участвовать в боевых операциях, тем более в тылу. Вы можете не вернуться.

— А блять торчать тут неделями под артобстрелами можно? А атаки отбивать в передовой линии? А может быть можно по нейтралке ползать по минным полям, изучая местность и готовя рейды? Риск тот же, если не больше. Так мы сделаем всё сами, рискнув один раз и свалим из этого ада. Поэтому и доложу, когда всё будет готово. Запретить пустую идею легко. Запретить готовую операцию, когда других вариантов нет, сложнее.

Он долго молчал, потом вздохнул.

— Ты всё-таки совсем как Морозова стал.

— Не оскорбляй.

— Это не оскорбление. Это диагноз.

Я усмехнулся, но ничего не ответил, взяв со стола бинокль я поднялся. До рассвета оставалось всего пара часов часов, и тратить их на сон уже не имело смысла. Нужно было найти дорогу туда, где пропала лучшая группа Жулиана, и придумать, как пройти дальше, чем они, не повторив их судьбу.

Следующие двое суток слились для меня в один бесконечный день. Спал я урывками. Всё остальное время уходило на подготовку. Я не вылезал с переднего края, наносил на карту ориентиры, разговаривал с командирами подразделений, расспрашивал сапёров, артиллеристов, водителей, разведчиков. Любая мелочь могла оказаться полезной. Кто-то видел, как по минному полю ходили гиены, кто-то заметил свежие следы техники, кто-то случайно наткнулся на тропу, которой пользовались местные жители ещё до войны.

Проводников удалось найти почти случайно. Командир разведроты вспомнил о двух бойцах, которых обычно использовали именно как проводников, потому что оба были местными жителями, выросшими в этих местах задолго до войны и знали буш как свои пять пальцев.

Первого звали Паулу. Второго — Самуэл. Оба свободно говорили по-португальски, на местном наречии и понимали африкаанс настолько, чтобы разобраться в разговоре противника или ответить несколькими фразами при необходимости. Когда-то их семьи жили в деревнях севернее Куито-Куанавале. Потом пришла война. У одного во время рейда УНИТА погибли жена и двое детей. У второго сожгли деревню, а старшего брата расстреляли за помощь правительственным войскам. После этого оба добровольно ушли в ФАПЛА и уже несколько лет воевали проводниками при разведчиках.

Они не производили впечатления профессиональных военных. Худые, молчаливые, почти всегда босиком или в старых порванных ботинках, с потрёпанными автоматами за плечами. Но стоило разговору зайти о местности, как они начинали вспоминать каждый пересохший ручей, каждую тропу, старые охотничьи стоянки, термитники и броды через небольшие реки так подробно, будто ходили там вчера. Именно такие люди нам и были нужны.

Тем временем с правого берега пришло сообщение от Быкова. Форму нашли. Нашли даже больше, чем рассчитывали. После последних боёв на трофейных складах действительно скопилось немало южноафриканского имущества. Несколько комплектов формы Рекки и «Буффало», ботинки, разгрузки, фляги, ремни, панамы, ранцы, индивидуальные аптечки, радиостанцию юаровского производства с запасными аккумуляторами, несколько исправных винтовок R4 и даже пистолет, принадлежавший когда-то какому-то офицеру. Почти всё пришлось перебирать по нескольку раз, менять детали, подгонять размеры, очищать от грязи и засохшей крови, но в итоге комплект выглядел настолько убедительно, что с нескольких десятков метров отличить его от настоящего было невозможно. Когда я вечером переправился посмотреть на результат, Богдан только довольно улыбнулся.

— Когда Игореха в это оделся, у меня аж рука к автомату непроизвольно потянулась. Вылитый африканер, и рожа надменная, будто ему все должны и обязаны.

Он оказался прав. Если снять советские часы, убрать наши ножи и повесить юаровские фляги, мы выглядели совсем иначе. Чужая форма превращала советских спецназовцев в бойцов коммандос Рекки или «Буфало» мгновенно. Али тоже преобразился. Потрепанная форма рядового бойца УНИТА, широкополая панама, скрывающая пол лица, и вместо казаха, перед нами оказался настоящий бушмен. Правда здоровенный, и очень светлый, но если не обращать на это внимание, то выглядел он довольно убедительно. К тому же себя я утешал мыслью о том, что в рядах УНИТА воюет много наемников, в том числе азиатов и даже белых, и встретить такого бойца в УНИТАвской форме было вполне возможно, хоть и не часто. Этих наемников даже брали в плен, судили, расстреливали или меняли, в том числе и на советских граждан, попавших в руки УНИТА или ЮАР. Так что с тем, что наш «бушмен» сильно смахивает на казахского тяжелоатлета я внутренне смерился. Тем более, что по нашему плану, вступать в близкий контакт с противником мы не собирались.

Теперь оставалось сделать последний шаг. На третий вечер я вновь пришёл на командный пункт бригады. В руках у меня был рапорт, где я подробно описал состав группы, ничего не утаивая. Эта бумага была нужна чисто формально, я успел как следует изучить главного советника двадцать первой бригады, и я знал, что он её даже читать не будет. Полковник любил, когда ему докладывали лично и устно. Рапорт просто бросят в кипу точно таких же бумаг, но, если что-то пойдет не так, или потом ко мне возникнут вопросы, если я конечно жив останусь, он мог «прикрыть мою задницу».

Так и вышло. Мой рапорт полковник просто сунул в свою офицерскую сумку, и приказал доложить устно. На этот раз я докладывал спокойно, без лишних подробностей. Доложил, что разведывательная группа полностью укомплектована, получила необходимое снаряжение, оружие и средства связи, подобраны два проводника из разведроты, хорошо знающие район будущих действий, маршрут разведан, варианты отхода рассчитаны, взаимодействие организовано, связь через майора Лапина обеспечена. Ни слова о том, что основу группы составляют советские советники, я не сказал. Формально я не соврал ни в одном слове. Полковник слушал молча, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Бойцы там опытные? Не подведут?

— Бойцы самые опытные из имеющихся — Честно доложил я — Моя группа советников будет лично контролировать выполнение операции, я беру на себя общее руководство.

— Это ты молодец конечно, что берешь на себя руководство. Только ты не забывай, что ты ещё за эту операцию лично отвечаешь. Не справишься, подведешь, будут последствия. — Полковник посмотрел на меня с усмешкой.

— Вот поэтому и буду лично контролировать — Ответил я, а про себя подумал, что если мы не справимся, то спрашивать будет не с кого. Ну а последствия? Что они мне сделают? Победителей не судят, под трибунал меня отправят только если я выживу, но задачу не выполню. А это вряд ли, тут только два варианта, или мы всё сделаем как надо и вернёмся победителями, или не вернёмся вовсе.

— Когда они готовы выходить?

— Хоть сегодня ночью.

Он удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Не затягивайте. Каждый потерянный день работает на противника.

— Понимаю.

— Разрешаю проведение операции. Действуйте.

Я козырнул и вышел наружу, стараясь ничем не показать облегчения. Уже за дверью меня догнал Лапин.

— Ну?

— Разрешили.

— Так просто?

— Просто.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Они точно поняли, кого именно ты отправляешь? Ты свой рапорт ему отдал?

Я невольно усмехнулся.

— Думаю, каждый услышал именно то, что хотел услышать. Полковник решил, что речь идёт об очередной группе коммандос. Я не стал его разубеждать. Ну а рапорт он даже читать не стал, но это только его половые проблемы.

Лапин покачал головой.

— Если всё закончится благополучно, тебе это забудут. Если нет…

— Тогда будет уже всё равно.

Мы ещё некоторое время молча стояли возле входа в блиндаж, прислушиваясь к далёкой канонаде. Подготовка закончилась. Теперь оставалось только дождаться темноты и сделать первый шаг туда, откуда назад не вернулась группа Жулиана.