В двадцать три ноль-ноль, группа в полном составе уже была готова к выходу. Я был одет в форму юаровского лейтенанта, Игорь и Богдан несли на своих плечах знаки различия сержантов, ну а Али и два наших проводника были одеты как рядовые. Наши лица и руки были покрыты черной краской без запаха, которую обычно использовал юаровский спецназ. Я сам лично проверил каждого, да так, что это можно было принять за обыск.
В этом выходе действовал принцип «чистых карманов», который обязывал группу полностью отказаться от советского имущества. Наше снаряжение, оружие и даже предметы быта состояли исключительно из трофеев SADF или предметов снабжения повстанцев УНИТА. Группа даже в качестве продуктов питания взяла с собой юаровские рационы. Они были упакованы в прочные картонные коробки, покрытые воском для защиты от влаги. Внутри все банки были покрыты специальным матовым зеленым лаком, чтобы они не блестели на солнце. Пайки ЮАР были очень калорийными и качественными и найти их оказалось куда сложнее, чем трофейную форму. В них входили консервированное мясо, овсяная каша быстрого приготовления, сухое печенье, шоколадные батончики, сухофрукты, растворимый кофе и сухой напиток Isotonic. В качестве фляг для питьевой воды с собой у нас были пластиковые двухлитровые фляги SADF в чехлах цвета «нутрия», которые крепились на юаровскую ременно-плечевую систему. Для очистки воды из местных рек у каждого с собой были юаровские хлорные таблетки. Ни каких предметов гигиены мы с собой не брали. Бриться мы не будем, а мыться предполагалось только чистой водой без мыла. В аптечках группы находились индивидуальные перевязочные пакеты производства ЮАР, а также одноразовые шприц-тюбики с с юаровским аналогом морфия для снятия болевого шока при ранениях. Обуты мы были кто в чём. Я, Игорь и Богдан шли в юаровских ботинках «Boots, Combat», а Али и проводники надели кеды производства ЮАР с абсолютно гладкой подошвой.
Али нес на плечах трофейную радиостанцию. Это был увесистый прямоугольный блок, крашенный матовой, шершавой на ощупь краской цвета хаки. Рация была явно создана для использования в армии: никаких изящных линий, только грубые прямые углы, массивные винты по периметру лицевой панели и глубокие ребра охлаждения сзади. На углах виднелись толстые наплывы из жесткой резины для защиты от ударов при падении. На боку устройства красовалась грубая выштамповка с серийным номером и маркировкой «TR-28/B25»
Ничего лишнего, даже элементы управления рацией были интуитивно понятны и просты. Массивные круглые переключатели каналов и частот, тумблер питания, защищенное толстым стеклом окошко аналогового индикатора сигнала, утопленный вглубь корпуса светодиод режима шифрования — всё. Вверху из корпуса торчал массивный, закручивающийся по резьбе разъем антенны. Сама антенна представляла собой длинный, гибкий штырь из вороненой стали, похожий на тонкую метровую линейку. При ходьбе она упруго покачивалась, цепляясь за ветки, но согнуть или сломать ее было невозможно. Сбоку к радиостанции через толстый, свитый спиралью кабель подключалась тяжелая черная тангента. На ней была всего одна кнопка — массивная клавиша приема-передачи. Нижнюю половину прибора занимал массивный отсек аккумуляторной батареи, намертво притянутый к основному блоку двумя стальными защелками-лягушками. Вся эта конструкция весила чуть больше шести килограммов и крепилась к разгрузочному жилету с помощью жестких строп. Из-за своих габаритов радиостанция напоминала небольшой металлический чемоданчик.
На эту штуковину у меня были большие надежды. Радиоразведка ЮАР постоянно сканировала эфир. Советские военные радиостанции имели специфический шаг частот, характерный тип модуляции и сигналы вызова. Выход в эфир советской рации в глубоком тылу ЮАР мгновенно фиксировался юаровскими станциями радиопеленгации, что выдавало присутствие чужаков. Юаровская же рация работала в «родном» для противника частотном диапазоне. Ее короткие выходы в эфир по идее должны были восприниматься радиоэлектронной разведкой ЮАР как обычные технические помехи или переговоры своих же отдаленных патрулей.
Единственная сложность заключалась в том, что юаровская рация должна была передавать данные на советский прибор. Для этого на приемной станции на передовом узле связи в Куито-Куанавале должны были дежурить радисты, заранее настроив советскую аппаратуру на рабочие частоты юаровской трофейной радиостанции. Связь будет строго по графику, «окнами связи», короткими зашифрованными сессиями, чтобы минимизировать риск пеленгации со стороны ЮАР.
Да, только шифр и только быстрые передачи, иначе нам хана. Поскольку мы используем трофейную юаровскую рацию, и будем работать в открытом эфире противника, передавать информацию открытым текстом на русском языке будет самоубийством.
Для защиты данных с собой у меня был блокнот одноразового шифрования. Он был изготовлен из папиросной бумаги. Каждая страница была заполнена случайными группами из пяти цифр. Каждая страница использовалась только один раз и только для одной радиограммы, после чего немедленно сжигалась или съедалась. Точно такой же блокнот есть у Лапина. Процесс кодирования был сложным, но зато надежным. Я должен был составлять донесение, потом переводить буквы в цифры по специальной кодовой таблице, которую выучил наизусть, а затем математически складывать эти цифры со случайными цифрами со страницы блокнота. Получался абсолютно хаотичный набор «пятерок». Мы будем выходить в эфир в строго назначенную минуту и вести передачу не голосом, а с помощью компактного телеграфного ключа. Али и будет радистом, он конечно не профессионал, но самый быстрый из нас. Текст он набивал с бешеной скоростью, вся сессия должна была длиться не более тридцати секунд, чтобы юаровские комплексы радиопеленгации не успели засечь точные координаты группы. В случае угрозы захвата шифроблокнот можно было сжечь за секунду или просто проглотить его.
Когда часы показали пять минут двенадцатого, я молча поднялся. Разговоры закончились ещё несколько минут назад. Каждый из нас в последний раз проверил оружие, поправил ремни, убедился, что ничего не болтается и не звенит. В таких выходах именно мелочи чаще всего стоили жизни.
Лапин подошёл ко мне первому.
— Ну… удачи.
Я протянул ему руку.
— Связь по графику. Если в окно не выходим — не дёргайся. Значит, просто не можем.
— Понял.
Он помолчал, потом тихо добавил:
— Возвращайтесь.
Я только кивнул. Через несколько минут мы уже двигались по ходам сообщения к переднему краю. Артиллерия молчала. Только где-то далеко, южнее, время от времени вспыхивали короткие очереди крупнокалиберных пулемётов. Небо затянули облака, луны почти не было, и такая ночь меня полностью устраивала.
Перед проходом в минном поле нас уже ждали сапёры. Никаких разговоров, один лишь короткий кивок и ангольский сержант занял место проводника. Сапер отодвинули в сторону маскировочные ветки, обозначавшие начало прохода, и мы один за другим исчезли в темноте. Через несколько минут позади остались последние окопы ФАПЛА, мы вышли на нейтральную полосу.
Двигаться тем же маршрутом, что и Жулиан я не собирался, вместо этого я повернул почти на восток, к заболоченной пойме реки Куито. Паулу удивлённо посмотрел на меня.
— Там вода.
— Знаю.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Именно туда я и собирался вести группу. Большинство разумных людей постарались бы обойти пойму стороной. Передвигаться по ней было тяжело. Вода местами доходила почти до пояса, ноги вязли в чёрном иле, заросли папируса закрывали обзор, а каждый шаг приходилось буквально нащупывать. Но именно поэтому я и выбрал этот маршрут.
Южноафриканская бронетехника в такие места не совалась. Даже лёгкие бронемашины «Буффало» и «Касспир» старались держаться твёрдого грунта. Зато пешие патрули батальона «Буффало», под который мы маскировались, наоборот, регулярно прочёсывали заболоченные низины, считая их удобным путём для обхода минных полей. Если кто-то случайно заметит нас ночью издалека, то увидит обычную группу своих, идущую по одному из стандартных маршрутов патрулирования. По крайней мере, именно на это я рассчитывал.
