– Ты где это взял?! – наконец выдохнула испуганно.

– Там в лавке на полу под ногами лежали, дяденька чуть на них сапогом не наступил. За эти бумажки можно купить корову?

Мать всё ещё смотрит на меня с двойным чувством радости и смятения, которые одновременно заполнили её сознание. Потом взяла деньги, пересчитав, сказала:

– Тут и на корову, и на коня хватит, и ещё на что… Боже мой, боже мой, ладно, если потерял человек богатый, а если бедный?

– Мам, ну я ж не виноват?

– Ты, конечно, не виноват. Не ты, так кто-нибудь другой нашёл бы их, – и, подумав, добавила: – Пожалуй, у бедного столько денег быть не может. Это Господь сжалился над тобой, – и, вспомнив моё ночное сновидение, перекрестилась: – Пойдём, сынок.

Ярмарка в самом разгаре. Мы идём среди телег, к которым привязаны коровы. Вскоре нашли то, что обоим пришлось по душе. Сторговались быстро. Мать решила не стоять за ценой.

– Её доить надо, а ведёрко как на грех забыла захватить из дома, – с сожалением говорит хозяйка коровы.

– Петик, побудь, сыночек, тут, а я сбегаю куплю ведро. – Через несколько минут она вернулась, держа в руках два жестяных ведра. – Всё равно дома пригодятся, – с этими словами принялась умело доить корову. Красуля оказалась на редкость спокойным животным. Молока она давала чуть ли не полное ведро.

– Мы продаём её только потому, что от неё уже есть две молодые коровы, хотя и она ещё не старая, шестым телёнком ходит, – объясняла женщина.

Мои глазёнки горят от радости. Теперь я могу есть молока вдоволь. Красуля и впрямь красивая корова. Рога длинные, ровные, словно ухват, красная шерсть с несколькими белыми пятнами на боках, лоснилась чистотой, на лбу небольшая лысина. Она важно, без капризов пошла за матерью, признав в ней свою новую хозяйку. Подкладывая своей Красуле лучшие пучки травы, глажу её по лысине, чешу за рогами.

– Мам, я никуда больше не пойду, за своими покупками иди одна.

– Хорошо. Я ходить долго не буду, – отвечает она, счастливо улыбаясь. А купить ей хотелось многое. Вскоре она привела на поводу вороную рослую кобылицу. На лошади был новый хомут со шлейками, в руках мать держала ремённые вожжи. Рядом с ней шёл пожилой мужчина, неся новенькую, выкрашенную в зелёный цвет, дугу. Привязав лошадь к телеге, мать отсчитала деньги и тут же попросила мужчину смазать дёгтем колёса. Поблагодарив она дала ему денег на магарыч.

– Дай вам Бог здоровья, хозяюшка, а за скотину не волнуйтесь, любой воз потянет и спокойная, её такой малец, как твой, пасти может и ездить на ней верхом.

Теперь, сидя на телеге, мне приходится выбирать лучшую траву и поочередно угощать ею то Красулю, то Голубку, у которой тоже на лбу красуется белая звёздочка.

Возвратившись в очередной раз с покупками и уложив их в телегу, мать прикинула что-то в уме и сказала:

– Кажется, всё купили и гостинцев вдоволь и вот ещё четыре рубля денег осталось, – чуть помолчав, она предложила: – Пойдём купим тебе ещё сапожки, там есть и на твою ногу, но надо примерять, пойдём!

– А как же повозка?

– Мы долго ходить не будем, тут недалеко.

Возле места, где сапожники продают свой товар, примостившись на земле, сидел исхудалый старик. На его коленках лежала шапка, видавшая на своём веку не один десяток зим. В ней валялось несколько медяков. Возле деда стоял мальчик с такими же выбеленными на солнце волосами, как у меня. Мать уже миновала нищих, я, приостановившись, дёргаю её за сарафан.

– Ну что ещё?

– Мам, подари им денег, они есть хотят!

Остановившись, мать смотрит на меня в раздумьях.

– У нас всего четыре рубля. Сапоги стоят рубля три, так что…

– А на что они мне те сапоги зимой, мне Василь лапти сплетёт, отдай им эти три рубля, не надо мне сапоги.

– Ох, Петик, Петик! Что с тобой делать?

– Подари им. Нам же Бог помог.

Мальчик стоял, опустив голову, старик внимательно наблюдал за нами.

– Ну смотри, – сказала мать, – будешь осень и зиму ходить в лаптях.

– Ну и ладно, а эти три рубля отдай дедушке!

И матери ничего не оставалось делать, как покориться моей настойчивой просьбе. Она медленно положила трёхрублёвую бумажку в шапку. Костлявая рука старца соединила три перста, и, трижды осенив воздух крестом, старик промолвил:

– Да хранит тебя, чадо Божие, Господь Бог во веки веков!

– Спасибо! – ответила мать.

Когда время перевалило за полдень, мать запрягла в телегу Голубку, и мы тронулись с ярмарки. Гнедко и Красуля вышагивали рядышком, привязанные позади повозки.

Мне интересно глазеть на незнакомые места, деревни, через которые проезжаем. Мы едем молча. Ни матери, ни мне ни о чём не хочется говорить, как будто свершившееся сегодня там, в городе, наше благополучие в какой-то степени угнетало нас обоих. У меня отпала потребность к расспросам, а мать была занята своими мыслями. И только однажды она нарушила молчание не то вопросом, не то утверждением:

– Красивая тётя с сиянием вокруг головы, что являлась к тебе ночью, была сама заступница наша – Матерь Божия, а платочки, что Она давала тебе… – мать замолчала на полуслове, и, качая головой, что-то прошептала…

Домой добрались только под утро. Тяжёлая Красуля шла медленно, а когда совсем отказалась идти, пришлось дать ей отдых и часа три пасти её, а заодно и лошадей распрягли на обочине дороги…

Пятеро, все как один, высыпали во двор, едва услышали стук лошадиных копыт и скрип телеги. Их недоумение сменялось радостью, а радость недоумением. В таком неопределённом состоянии были не только старшие, но и малые. Потом, как бы опомнившись, все разом зашумели, задавая вопросы и не дожидаясь вразумительных ответов, подходили к животным и ласково их гладили, щупали покупки на телеге. Когда первые возбуждения улеглись, мать только и сказала, обращаясь к старшим сыновьям:

– Все это, – и протянула руку к телеге, – послал Господь Бог ему, – и указала на меня.

Зима хотя и укутала землю своим белым покрывалом, но снег был неглубоким. Стараясь попадать след в след, торопливо шагаю за братом.

– Гриш, а если заяц попался, что ты с ним будешь делать?

– Ты что, маленький, спрашиваешь, убью, из шкурки шапку себе сошью, а мясо съедим.

– И тебе не жаль его убивать, ему же больно будет?

– Мало что больно!

– Гриш, а если б тебя кто бил, а?

– Замолчи ты! Тихо!

Наконец мы достигли опушки леса, где накануне брат поставил силки, понатыкал вокруг пучки овса, разбросал листья капусты и несколько мелких морковок. Ещё издали он увидел зайчишку, попавшего в петлю обеими передними лапками. Заяц кидался во все стороны. Брат что есть духу припустил к добыче. Еле поспевая, я следовал за ним. Гриша приказывает мне отцепить силки от лап. У меня замёрзли руки, и снять впившиеся в кожу тонкие проволочки мне никак не удаётся.

– На, держи крепко, я сам.

Присев на корточки, обхватываю несчастного зверька так, что он весь оказался подо мной. Бедненький, как он дрожит! В его выпуклых глазах стоял ужас. Как будто понимая своё бессилие, зайчишка затихает. Обернувшись, я смотрю, как Гриша снимает петли. Как он будет его убивать? Как ему будет больно, боже мой, он будет кричать, плакать… От этих мыслей у меня дрожат руки. Внутри всё разрывается от жалости. Я уже готов был разрыдаться, как вдруг решаю. Вот и вторая лапа зайчишки свободна. Приподнимаюсь и толкаю зайца вперёд от себя. Ещё не веря своему спасению, зверёк на какое-то мгновение замер на месте, но тут же сделал такой прыжок, что сразу очутился от нас в трёх метрах. Брат с каким-то диким криком кинулся было его догонять, но, опомнившись, повернулся ко мне с кулаками.

– Ты, ты нарочно его выпустил! – и с размаху стукнул меня по голове так, что я свалился в снег.

– Заяц тоже жить хочет! Силки свои убери! – утирая слёзы, кричу я брату. – Что, тебе есть нечего, чтоб бедного зайчика убивать! Дурак ты!

– Сам ты дурак!