– Ах ты, горе-пасечник, ах ты, малец неразумный, и кто только научил тебя этому! – он вытаскивает меня из копны за руку, в которой я всё ещё держу кусок того, что осталось от махотки, забыв от страха о его присутствии. Потом мельком осмотрев моё тело, дед подхватывает меня на руки и тащит к себе в избу.

– Вот беда, баба куда-то ушла, – ворчит он, – ну да ладно, снимай свою рубашонку. И, качая головой, начинает смазывать моё тело какой-то липкой, пахнущей мёдом мазью: – Ах, пасечник, пасечник, ну это же хорошо, что так, а могло бы и хуже быть, ну да ладно, через часок-другой легче будет, – бурчит он, освобождая тело от чёрненьких колючек – пчелиных жал. – Хорошо, что я увидел, это счастье твоё, а то от стольких укусов и до смерти недалеко.

Уже когда надвигались сумерки и по лугу поплыл лёгкий туман, дедушка Илларион повёл меня домой. Он не только спас меня, но и вдоволь угостил мёдом.

Мать и братья уже собирались идти на поиски, когда дед Ларька, улыбаясь в свою пышную бороду, сказал: – Возьмите своего пасечника и вот вам медку на гостинец, – протянул он матери выдолбленную из дерева небольшую посудинку.

Моё тело поправилось скоро, а прозвище «Пасечник» прилипло ко мне надолго.

У меня постоянно болит живот.

– Петик, садись есть, – требует мать.

– Не буду, я не хочу вашей картошки! Молочка хочу, кашки молочненькой!

– Где я возьму тебе молока, ты же вчера ел! Не могу же я каждый день ходить просить у людей!

– У меня животик болит! – жалуюсь я и, хныча, забиваюсь в угол.

– И что же нам делать? Совсем захирело дитё! На нем кожа да косточки! Не жилец он у нас! Коровёнку хотя бы какую купить! Да за что?

Братья молчали. Сестрёнки хотя и были моложе меня, но на аппетит не жаловались и уплетали подчистую всё, что им дадут.

– Смотри, Нина какая маленькая, а ест всё, не хнычет, как ты! – кричит Павлик и, ухватив меня за руку, тащит к столу. – Ешь, Белый Пись, – так прозвали меня за мой писклявый голос и белый пушок на голове, – ешь, а то щас прибью!

Трясущимися руками беру деревянную наполовину изгрызенную ложку и со слезами вместе глотаю толчёную картошку.

– Не мучай ты его! – заступается иногда мать, но сама ничего другого придумать не может. – Господи, прими ты его душечку, успокой ты несчастного страдальца! – вздыхает она, ставя перед иконой зажжённую восковую свечу.

Все, кто был в избе, молча смотрят на её действия и на моё предсмертное страдание. Бегая в любую погоду босиком и, если не считать рубашонки, голяком, я нажил себе простудное заболевание. У меня образовался большой фурункул в горле, скула, так говорили в народе, и эта скула, промучив меня некоторое время, теперь совершенно перехватывала дыхание. Я лежу с открытыми глазами, они от боли вылезают из орбит, и на глазах у матери и братьев задыхаюсь. Ещё минута, ещё другая – и скула задушит моё измученное тело, избавит меня от дальнейших страданий. Видя, как её несчастное чадо отходит в иной мир, мать решила поставить свечку перед святым ликом.

Но Господь Бог решил иначе…

Задыхаясь, я всхлипнул, в последний раз хватая воспалённым ртом воздух, и созревшая скула лопнула. Содержимое нарыва хлынуло изо рта. Я громко заплакал. Мать и братья бросились ко мне, раскрыв от удивления и радости рты.

Поставленная перед Николаем Чудотворцем зажжённая свеча за упокой оказалась для меня за здравие.

– Значит, жить ему долго-долго, – сказала заглянувшая в избу соседка Сорочиха, – коль Господь в последнюю минуточку вернул его к жизни.

– Ох и крепкая душечка в его теле, – вздыхая, вымолвила мать, – и в чём только эта душечка держится…

Жаркий погожий август сменился таким же тёплым сентябрём. С полей собрали последний урожай. Приближался осенний праздник Сдвиженье, после которого мне пойдёт седьмой год. Однажды мне удалось подслушать, как мать говорила старшему сыну Василию, что на Сдвиги в городе будет ярмарка. Надо будет собрать кое-что, повезти на ярмарку да продать, чтобы купить хоть какой материи, потому что малые совсем голые, да и тебе с Павликом нужны обновки. Мать просила его не говорить никому, чтобы не поднялся крик – все будут проситься в город.

– Мама, вы же всё равно кого-нибудь возьмёте с собой?

– Конечно, надо взять, но не знаю кого. Гришу хотелось бы свозить или Петика, он ещё ни разу нигде не был.

– Возьмите Петьку. У него и весу фунт, коню не в тяжесть, и дома писку меньше будет.

– Ладно! – согласилась мать.

Услыхав такую новость, я чуть было не выскочил из своего укрытия. Меня всего распирало от радости, но успел вовремя спохватиться. Не дай Бог узнают остальные, и тогда в доме поднимется целый вопль голосов и море слёз. Все четверо будут проситься в город на ярмарку.

До города сорок пять вёрст. Чтобы туда добраться к утру, из посёлка выезжали вечером, дав предварительно целые сутки отдых коню.

Смазав дёгтем колёса, проверив надёжность сбруи, Василий с матерью размещают на телеге всё то, что решили продать. Укрывая свежескошенной травой предназначенный для продажи товар, мать тихонько шепнула мне:

– Как Василь будет запрягать коня, ты иди к бане и спрячься в ореховый куст, да смотри, чтоб другие не видели. Ты поедешь со мной в город.

Моя душа уходит в пятки. В избе собираются вечерять. Мне не до еды. Семья за стол, а я – в ореховый куст. Моё отсутствие за столом никто не замечает. Незаметно ускользнув от брата Гриши и сестрёнок, я забираюсь в огромный, как шатёр, ореховый куст. Затаив дыхание, прислушиваюсь к происходящему во дворе. Вот уже сгущаются сумерки, лёгкий холодок начинает давать о себе знать. Наконец, отчётливо слышится голос матери: «Но-о, пошёл!» Через минуту я, вскарабкавшись на телегу, усаживаюсь в мягкую траву.

Когда миновали большое село, к нам стали примыкать другие упряжки. Вскоре образовался настоящий обоз. Вереница скрипучих телег росла с каждым километром. Они словно ручейки стекались с просёлочных дорог в русло большака Новгород-Северский – Стародуб.

Лошадки, пофыркивая в ночной прохладе, вышагивали бодро, не желая отстать друг от друга.

Мне не спится. От избытка восторженных чувств без умолку лепечу матери что на ум взбредёт. Ночь выдалась на редкость для этого времени года тёплая. Небо усеяно мерцающими звёздами. Иногда, ярко вспыхнув, несётся к земле светлая полоса.

– Мам, а из чего звёзды сделаны, что так блестят?

– Наверно, из золота.

– А что такое золото?

– Ну это такое красивое железо, из которого деньги делают.

– А зачем такие деньги?

– О, Петик, за такие деньги можно всё купить.

– И корову?

– И корову.

– Вот если бы упала к нам на повозку хоть одна звезда!

– Что ты, сынок, не дай Бог!

– Почему не дай Бог?

– Потому что она большая, тяжёлая и горячая. И нас, и коня бы убила!

– Это страшно! Тогда не надо… Мам! А до города далеко ещё ехать?

– Далеко, Петик. Давай я тебя укрою получше, а ты поспи.

Убаюканный покачивающейся телегой, под монотонный скрип колёс я засыпаю так крепко, что за всю долгую дорогу ни разу не просыпаюсь.

Но вот повозку стало трясти, а колёса стучать, выбивая мелкую дробь. Открываю глаза, приподнимаю голову. Начинается утро. Мы въезжаем в город. Копыта Гнедка и других лошадок, идущих впереди и сзади, звучно цокают по камням булыжной мостовой.

– Мам, это город?

– Да, Петик. Въезжаем в город. Хорошо выспался?

– Хорошо, а где тётя?

– Какая тётя? – в изумлении смотрит на меня мать.

– Ну та, что ехала с нами, такая красивая.

– Никто с нами не ехал!

– Ехала! Она меня по голове гладила. Она красивая, у неё над головой обруч горел, как звезда на небе.

– Что ты плетёшь, сыночек?

– Не плету! А где платочки?

– Боже мой, какие платочки? Что с тобой, Петик?

– Нуте, что мне тётя дала! Она ещё сказала: «Это тебе, чтобы ты не плакал». Платочки красивые, много-много! – я шарю вокруг себя, надеясь найти подарки.