Хозяин предложил гостю набрать сумку фруктов в дорогу. Валерий Викторович наполнил сумку яблоками и грушами, после чего они вышли вдвоём на улицу. Там на прощанье гость сделал несколько снимков Петра Артёмовича на фотоаппарат. Расставаться им совсем не хотелось…

Нас была куча – семеро. Первому шестнадцать, последнему, вернее последней девочке – год. Ютились мы в избе, семь аршин на пять. Земляной пол в избе, соломенная крыша. Единственное окошко пропускало мало света, особенно в пасмурную погоду или зимой, когда стекло покрывалось толстым слоем инея. Скрипучая дверь открывалась прямо во двор, без всякого, даже примитивного, навеса. Вся обстановка в избе состояла из грубо сколоченного стола, двух малых и одной большой лавки, полатей да большой русской печи – нашей спасительницы в зимние стужи.

Дебошир отец только в одном проявлял своё мастерство – произвёл кучу детей, а хоть что-то для них сделать у него не было никакого желания. А если где смог заработать, то домой заявлялся в весёлом настроении, с пустым карманом, но с железными кулаками, извергая сквернословия…

Тогда восемь пар глаз, восьмая была мать, со страхом таращились на своего здоровенного тятю. Тятя, чтобы не видеть полуголых, голодных чад своих, хватал в избе, что в руки попадётся и с криком: «Геть, туды вашу мать…» Распускал свои руки даже на малышей. Тогда плохо приходилось тому, кто не успевал юркнуть на печь, под печь или под полати.

Однажды в очень морозный вечер он заявился в особенно приподнятом настроении. И начал с того, что набросился с кулаками на мать. Ей чудом удалось вырваться из его здоровенных ручищ и убежать из избы. Чтобы выместить на ком-то свою лютую злобу, он выставил окошко, забросил в снег печную заслонку и кружки от печи. Распахнул настежь скрипучую дверь и ушёл, оставил не битыми только лавки. Оставил до смерти перепуганных, бедных детей своих на вымораживание…

Мне было четыре года, и с этой зимней студёной ночи во всём моём маленьком существе как будто что-то преобразилось. Память моя обрела способность уже ничего не забывать!

Старшего брата в этот вечер дома не было, он находился у соседей. Когда он вернулся, с трудом разыскал заслонку, кружки, вставил раму, а две разбитые части окна заткнул тряпками. Зажёг каганец и затопил печь. Только две маленькие сестрёнки спали на печи, укутанные в тряпьё, остальные не сомкнули глаз, боясь возвращения свирепого родителя. Но он не появился. После полуночи пришла мать… Узнав все подробности случившегося в её отсутствие, она зажгла перед иконой лампадку, и встав на промёрзший земляной пол на колени, долго и слёзно молилась:

– Господи, Боже милостивый, сжалься над малыми чадами своими, заслони силой своей господней нас от зверя лютого. Господи, Отец небесный, затумань разум его, чтобы не вернулся он больше к нам до скончания нашего века. Господи, спаси и помилуй!

Потом она долго ещё стояла молча на коленях, оцепенев от горя, скрестив на груди исхудалые руки. Её маленькая фигурка тихо содрогалась в безмолвном рыдании. Я соскакиваю с печи, подбегаю сзади и, обнимая за шею упрашиваю:

– Мамочка, вставай, хватит уже, холодно на полу, – и пытаюсь помочь ей подняться. – Не плачь, может, он уже никогда не вернётся, может, сам где-то замёрзнет.

Но он не замёрз и не сгинул…

Шли дни за днями, но время не сглаживало, не притупляло присутствие страха. Обитатели избушки жили в постоянном состоянии страха. Особенно мучительными были долгие зимние вечера. Вскоре после той страшной ночи старшая сестрёнка сильно заболела. То ли от простуды, то ли от испуга, она вся горела от высокой температуры, однако её сотрясало в ознобе. Потом она потеряла сознание и, не приходя в себя, на тринадцатый день умерла. Над её худеньким тельцем, одетом в ситцевое платьице, в маленьком гробу, причитала одна мать. Сгрудившись, братья молча стояли над гробом. Только старший Василий и промолвил:

– Не плачьте мама, всё равно она не воскреснет, а вам вон ещё скольких растить надо…

Уложив детей спать, мать каждый раз подолгу стоит перед святым ликом Николая Угодника, моля его о заступничестве. А когда она забирается на полати и засыпает, я в свою очередь слезаю с печи, становлюсь на колени, устремляю свои глазёнки в тёмный угол. Туда, где на двух колышках, вбитых в стену, стоит потемневшая от времени икона.

– Господи, Боже мой, – с благоговейным трепетом и надеждой шепчу я заученные слова, – помоги нам, спаси нас и помилуй. – И так, повторив трижды, я трижды кладу на себя тремя пальцами крест. Ещё некоторое время стою молча и всматриваюсь в тёмный угол. Моя душенька наполняется надеждой и верой в то, что Боженька заступится и, стараясь никого не разбудить, тихо забираюсь спать на своё место.

Эта вера настолько вжилась в моё детское сознание, что поступить иначе я уже не мог, и только со временем прибавил к своей молитве несколько значимых слов. Свои моления старался, насколько мне это удавалось, скрывать от остальных членов семейства.

Так с чувством надежды и тревог прошла зима. В напряжённых крестьянских трудах и заботах миновала и весна.

Старшие братья и мать трудились с таким усердием, что ни в чём не уступали соседним мужикам. Зеленью покрывалась усадьба, колосовые растения в поле радовали хорошими всходами. Приближалась горячая пора сенокосов. Старший брат, которому уже исполнилось семнадцать лет, неустанно мастерил крестьянский инвентарь: грабли, бороны и прочее. Ещё заготавливал детали для новой телеги, и ему постоянно помогал Павлик.

В окошко ещё слабо проступал рассвет, когда, весь дрожа от страха, я проснулся. Мне приснился кошмарный сон. Мать уже хлопотала возле затопленной печи.

– Мама! – зову её шёпотом.

– Что, сынок?

– Мам, мне снился страшный сон.

– Перекрестись, и спи, ещё рано!

– Нет, мама, не могу я спать. Послушай, снилось мне, что в нашу избу влез большущий чёрный кабан, но вместо передних ног у него были руки. И руки такие страшные, они обросли чёрной шерстью и были очень длинными. А ещё у него изо рта текла кровь, и он хрюкал, но вместо звуков хрю-хрю слышалось хлюпанье. Так мешала ему выговаривать вытекающая из пасти кровь. И вдруг, оскалив торчащие из пасти клыки, он кинулся на тебя. Я закричал и проснулся.

Мать поставила ухват, который держала в руках, и стала креститься на святой образ.

– Петик, плохой это сон, мне тоже снилась всякая нечисть, – пожаловалась она и молвила: – Господи, сохрани и помилуй! Пусть куда ночь, туда и сон.

И ночь ушла в небытие, но сон исполнился своим предсказанием. В моей памяти он остался на всю жизнь… Когда солнышко встало уже из-за леса, мать поставила на стол нехитрую крестьянскую снедь. Собралась звать завтракать старших сыновей, которые изготавливали инвентарь для работы. Тут во двор из-за сарая появился наш тятя.

Он остановился возле сыновей. На его лице, заросшей щетиной, играла зловещая ухмылка… Я сидел на лавке у окна и видел, как он стал им что-то говорить, скручивая самокрутку. От страха у меня отнялся язык, в груди всё сжалось в какой-то холодный комок. Я гляжу то во двор, то на мать и, раскрыв рот, молчу. Вдруг тятя бросил на землю цигарку, так и не прикурив её. Выхватил из рук старшего сына топор и с диким остервенением принялся кромсать все, что попадалось под его руки. В щепки разлетались грабли, бороны, оглобли. Разрубил ось, расколол подушку – самую сложную в изготовлении деталь телеги. Сыновья отбежали от него и, прижав руки к груди, упрашивают:

– Тятя, тя-я-тя, что вы делаете?!

На их мольбу он только бросил зловещий взгляд и, зашвырнув топор в огород, схватил с плетня косу. Сбил её с древка и, глядя на окошко, решительно направился к избе.

– Ма-а-ма! – только и успеваю выкрикнуть я, как в распахнутую настежь дверь ворвался разъярённый отец.