– Слава тебе, Господи! – довольный зашагал домой.

Гришка, как и старшие братья, любил что-либо мастерить. В школе учителя разъясняли детям, что птицы наши друзья. Гнёзда надо не разорять, а для некоторых птиц ещё и домики строить. Мой братец, набравшись ума, смастерил такой домик. Забравшись на берёзу, он прикрепил его окошком к восходу солнца. Довольный собой, он заявил:

– Птиц больше не обижаю и другим разорять гнезда не даю.

Говорю ему: – Вот так бы давно!

Вскоре в его домике поселилась пара каких-то серых, чуть больше скворца, незнакомых нам птиц. Кто-то сказал, что это свиристели.

Я с удовольствием наблюдал за жизнью этих птиц. Их труд начинался с первыми лучами солнца и продолжался, пока последний луч небесного светила не касался земли. Через некоторое время у свиристелей появилось потомство. Птички-родители тратили на него много сил. Я очень хотел им помочь, но как? С этим вопросом я обратился к маме. Мама сказала, чтобы я им не мешал, потому что природа сама знает, что и как делать.

Однажды я заметил, что наша кошка залезла на берёзу и улеглась на скворечник. Она запустила лапу в леток и пыталась подцепить птенца. Я кинул в неё ком земли, но мурка осталась на месте, только убрала лапу из летка. В это время появилась одна из взрослых птиц и, издав воинственный крик, кинулась на кошку. Но та не испугалась, а вытянув переднюю лапу, пыталась поймать нападавшую птичку. Я, прицелившись, бросаю палку. На этот раз мой бросок оказался удачным. Но кошка на лету успевает одной лапой подцепить птичку. Я быстро оказываюсь на месте падения кошки и отбираю у неё птичку. После вместе с братом мы осмотрели свиристель и увидели под крылом ранки от когтей кошки. В это время другая птичка сидела на скворечнике и жалобно пищала. Брат сказал, что крыло цело и надо птичку отпустить. Я разжал руки, и птаха быстро оказалась на дереве, рядом со своей парой. Кошку мы с братом на ночь заперли в подвале, чтобы она не залезла опять к гнезду. Днём я сам следил за кошкой и птичками. К середине лета появились птенцы, их было пять. Выбравшись из домика, они расправили крылышки и перепрыгивали с ветки на ветку.

Через некоторое время Гришка наточил нож о кирпичину и сказал, чтобы я брал верёвку. Мы с ним пошли в лес нарезать веников к зиме. Мы пересекли луг, где воздух был наполнен пьянящим запахом сухого чабреца, других луговых цветов и трав. Босые ноги часто натыкались на острые, как иголки, стержни скошенной травы. Брат советовал наступать на пятки, потому что там кожа толще, чем на пальцах. Наконец скошенный луг остаётся позади. В лесу шелковистая трава ласкает ноги. Молодые берёзки стоят нарядные в своих белых платьицах и в зелёных шапочках. Очень красиво. Нам с братом надо быстро нарезать веток. Гришка резал, а я еле успевал подбирать зелёные, увесистые, похожие на распущенный веер, веточки. Я просил брата сильно не обрезать молоденькие берёзки, но он ответил, что ещё вырастут. Гришка отпускает берёзку, но ей не хватает силёнок выпрямиться, так и остаётся полусогнутой. Брат, смеясь, наклоняет уже другое деревце. Я бросаю ветки и что есть силы упираюсь руками в ствол, раскачиваю его, пока берёзка не принимает прежнее положение. Говорю брату, что хватит, уже много нарезали, не донесём. Связав ветки в охапку и вскинув их на плечи, двинулись по лесу.

Вместо того чтобы идти домой, брат вывел меня на большую поляну, где раньше был Макаришкин хутор. Хозяин давно переехал в село. Мы бросили хворост у края поляны и направились к заброшенной усадьбе. За ней находился небольшой сад. Десяток яблонь, три груши, по краям несколько вишен и слив. Все деревья в таком состоянии, что смотреть на них без тоски было невозможно. Кое-где виднелись недозревшие плоды, но сучья, ветки были обломаны. Они с завядшими листьями свисали вниз, а многие и совсем валялись на земле. Некогда радовавшие человеческую душу и глаз красотой своего цветения, а затем сочными душистыми плодами, сейчас деревца стоят осиротело, изуродованные руками человека. Они уже явно приготовились к скорому умиранию…

Облюбовав самое высокое дерево, на вершине которого виднелось с десяток крупных плодов, Гриша попросил: – Подсоби! – и, ухватившись за первый сук, быстро вскарабкался на самую вершину. Сорвав все до единой груши, засунул их за пазуху и крикнул: – Всего одиннадцать штук! Надо было раньше приходить. Кто-то уже успел всё оборвать! А за яблоками не полезу. Остались одни кислые. Эти поспевают поздней осенью, когда уже первый мороз будет!

Пока брат лазил за грушами, я осматривал каждое деревце, и горький ком накапливался в моей груди. Гриша внимательно всматривается в моё лицо и спрашивает: – Что с тобой? – и, поняв моё состояние, не дожидаясь ответа, горестно выдавил: – Что поделаешь… Возьми грушу, ешь. Тебе две, мне три. Остальные понесём домой, – и он переложил плоды в карман штанов.

– Какие они сладкие, – едва откусив кусочек, говорю я, – это самая вкусная груша в наших садах.

Мы не торопясь идём по дорожке.

– Гриш, как ты думаешь, дерево живое или мёртвое?

– Ну как это дерево может быть живым? Подумай сам. Ходить оно не может. У него нет ни глаз, ни ушей. Ей богу, ты у нас какой-то чудной, тебе девять годов, а рассуждаешь как столетний дед. Всего тебе жалко, по всему плачешь. Теперь вот деревья у тебя живые.

Я лежу с закрытыми глазами и не хочу их открывать, чтобы не спугнуть сладкое чувство видения сна. Однако так продолжаться долго не могло. И приподнявшись на локти, обвожу взглядом всю нашу маленькую избушку в надежде увидеть ласковую, красивую тётю, которая только что была возле меня и которую я уже однажды видел. Но обнаруживаю, что в избе никого нет. На дворе моросит дождь. Хотя до вечера ещё далеко, пастух пригнал уже коров с пастбища. Мать загоняет Красулю в хлев. Возле неё крутятся обе сестрёнки. Шлёпая босыми ногами по лужам, они стараются обрызгать друг друга. Все их проказы мне хорошо видны из окна. Но вот мать замахнулась на них хворостиной, и они со смехом разбегаются в разные стороны. Затем шумно заходят в избу, а за ними вошла мать.

– А ты что сидишь, нахохлился как сыч? Сбегай за водой!

Колодец наш находился недалеко от дома. Принёс воды и обратился к матери: – Мам, ко мне во сне опять приходила та тётя, что тогда, когда ехали на ярмарку. – Мать смотрела на меня с ожиданием, что я ещё расскажу более подробно о видении. – Мне кажется, что я совсем не спал, а лежал с открытыми глазами. Вдруг в избе откуда ни возьмись появилась она. Её лицо не было таким весёлым, как в тот раз. Оно было очень печальным. Подойдя к моей постели, она только и сказала: «Почему ты не приходишь ко мне?» На руках она держала красивого мальчика, глаза которого горели как угольки. Я хотел спросить у неё, куда мне идти, но её уже не стало.

Мать подумала и сказала: – Завтра воскресенье, пойдём с тобой, сыночек, в церковь сходим…

Людей в церкви было немного. Батюшка, во всём золотом, вышел из двери, держа в руках кадильницу, размахивал ею во все стороны. Ароматный дымок наполняет весь храм. Все присутствовавшие в церкви усердно крестились. Я смотрю на молящихся и, подражая им, кладу на себя крест, говорю слова молитвы и кланяюсь. Мне интересно и немного страшно. Вверху над головой слышится пение. Стройные голоса певчих разлетаются под сводами храма. Эти чарующие звуки проникают в самую глубину моей души. Всматриваюсь в святые лики, а они глядят своими строгими очами. Долго не спускаю глаз с распятия Иисуса Христа. Повернув взгляд вправо, застываю в радостном изумлении! На меня смотрит чистыми очами, излучая таинственный свет, моя знакомая тётя. Забыв о своей стеснительности, я шагнул вперёд, поставил свечку перед иконой, сам стал на колени и принялся молится. Всё моё сознание было обращено к ней – ласковой, доброй заступнице. Помолившись, поднимаюсь с коленей, трижды прикладываюсь к образу. В моей душе расцвели цветы, чудная музыка наполняла меня, мои силы удвоились.