– Ты что, ещё хочешь, чтоб я тебе двинул?

Я вжимаюсь в снег, но он меня больше не тронул и, раздосадованный, направился домой. Плетусь от него на почтительном расстоянии и продолжаю доказывать, что всему живому больно, когда его бьют.

– Замолчи, нытик несчастный! – только и ответил он на мои причитания.

Брат продолжал ставить силки, но ни один заяц за всю зиму ему так и не попался. Меня он больше с собой не брал. Каждый раз, когда он возвращался с пустыми руками, я тихонько говорил: «Слава Богу!»

Весна оказалась обманчивой. Очень рано зацвели вишни, распустила свои пахучие листочки смородина. В лесу уже было полно ранних цветов. Как вдруг подул сиверко, и лёгкий морозец пробежался по весне-красавице.

Выбежав утром во двор, я увидел возле угла избы на завалинке большого съёжившегося мохнатого шмеля. Он сидел, уткнувшись головкой в расщелину бревна, и казался погибшим.

– Ах ты, бедненький, замёрз, – с этими словами осторожно беру его сверху двумя пальцами и несу в избу. Застывший шмель долго не подаёт признаков жизни. – Маленький ты мой, – жалею насекомое, – дурачок ты, надо было куда-нибудь спрятаться. – Пытаюсь согреть его своим дыханием. У шмеля сначала еле задвигались передние лапки. Я обрадовался, что он живой. Вот в разные стороны повернулся его тоненький носок-хоботок. Я продолжаю дышать на него с надеждой на то, что маленький невольный гость будет жить. В подтверждение моих мыслей шмель пошевелил своими прозрачными крылышками. Задвигалась головка, по всему его мохнатому телу пробегает еле уловимая дрожь.

– Хорошенький ты мой, какой ты красавец, ну оживай уже…

Шмель, как будто услышав мою просьбу, вдруг двинулся по моей ладони. Вот он растопырил крылья и зажужжал.

– Ой, ты куда? – другой рукой преграждаю ему путь. Но держать его в зажатых ладонях не очень приятно и даже страшно. Он царапается своими крючками лапок, отчего по всему моему телу бегут мурашки. Надо стеклянную банку, где ему будет и светло, и он никуда не улетит.

Единственная в доме стеклянная посудина, которую мне удаётся приспособить, – это отбитая до половины бутылка. В неё и отправляю своего нового жильца.

Накрыв сверху посудину тряпкой, убедившись, что шмель оттуда не выберется, отправляюсь на поиски зелени.

Две веточки с несколькими замерзшими листочками смородины, затвердевшие на морозе соцветия вишни, принесённые со двора, помещаю в стекляшку.

– Мам, – обращаюсь к матери, – дай мне капельку мёда!

– Ты больше ничего не придумал? Там его осталось на дне одна ложка ребёнку в чай. Младшая сестрёнка болеет ангиной.

– Мам, ну мне же одну капельку, а то ж он помрет с голоду.

– На! – мать подцепила засахаренного мёду на кончик ножа. – И в кого ты такой удался, всех ему жаль, всяких букашек, козявок!

Беру из рук матери нож: – А разве это плохо, что я всех жалею? – отвечаю смеясь. – Посмотри, я ему настоящий сад устроил! – и смазываю мёдом листочки. – Живи, не тужи, пока во дворе мороз.

Насекомое сразу стало карабкаться на ветку и, найдя сладость, воткнув хоботок, замирает.

– Мам, погляди, как он мёд ест!

– Губа не дура! Что ж ему не так!

Чтобы шмелю было светло, ставлю его жилище на окошко. Уже на следующий день, когда на часок в окошко пригрело солнышко, мой подопечный так разбушевался, что мне приходится применить к нему меру пресечения. Я отправляю его в темноту.

Целую неделю стояла холодная пасмурная погода, а вчера даже снежок порошил. Всё это время я только и делаю, что наблюдаю, как мой мохнатый гость то успокаивается, то тщательно обследует своё жилище, ища выход на свободу. Вот он карабкается в верхушки веточки и, теряя равновесие, распускает свои широкие крылья, жужжит, пытается взлететь. Стукнувшись о тряпку, которой прикрыта посудина, сваливается на ветки.

Наконец ласково пригрело солнышко, тёплый ветерок еле дышит, день обещает быть погожим.

– Выпусти ты его уже, пусть летит, – говорит мать, – ему пора свой домик строить. Вон на дворе теплынь какая.

– Сам знаю, – отвечаю матери и несу стекляшку во двор.

Почувствовав свободу, шмель взбирается на край посудины, как бы раздумывая, какое решение принять. Но вот он распускает крылышки и – жжу-у – улетает.

Поселковые мальчишки по весне часто ходят в лес, ищут птичьи гнёзда и у малых пташек берут по одному-два яйца для коллекции. Дома выдувают через игольчатые проколы содержимое, а скорлупу нанизывают на нитку. Но если попадаются гнёзда уток, чирков или ещё каких птиц, у которых яйца крупные, то забирают все и потом жарят яичницу.

– Живодёры вы, глядите, как несчастная птичка кричит! Это ж она плачет, у неё же деток не будет. Что вы делаете?

Но никто из мальчишек на мои просьбы и уговоры и ухом не ведёт.

– Подумаешь, плачет! Ещё нанесёт!

– А если и нанесёт, так будет поздно! Птенчики до осени не успеют вырасти! Паразиты вы! Гриш, хоть ты не смей обижать птичек! Боже накажет!

Но мой братец также забирается на дерево и перекладывает яйца из гнезда сороки себе в картуз, кричит: – Семь штук! – Картуз берёт в зубы и спускается на землю.

– Стукнуть бы тебя палкой, знал бы тогда, как разорять гнёзда! – со слезами на глазах грожу ему, но бить боюсь, мало силёнок.

Всё мое существо, так же, как и у обиженных птичек, разрывается на части. Это никого не волнует. На мои слёзы мальчишки отвечают насмешками.

Нет лучше поры, нет краше весны, чем весна в наших смешанных лесах. Когда земля ещё с избытком насыщена влагой от вешних снегов. Когда молодая зелень только-только наливается живительной силой тепла и света. Когда могучие дубы и клёны не оделись в свои ажурные наряды и не скрыли землю от лучей солнца. И когда, стряхнув с себя зимнюю дремоту, появляются на свет голубые и розовые подснежники с полными чашечками сладкого нектара. Когда в прозрачных лужицах талой воды золотом отливает лотос и его отражение в зеркале вод сливается с небесной лазурью. Когда, перелетая с цветка на цветок, жужжат мохнатые шмели. Весенняя природа! Когда с каждой ветки, из каждого куста льются неповторимые мелодии птичьего хора.

Вот лесная груша выбежала на полянку и красуется своим ажурным нарядом из белоснежных соцветий. Воздух вокруг насыщен ароматом мёда. Он привлекает к себе множество неутомимых тружениц-пчёл. Я не тороплюсь догонять неугомонных мальчишек, залюбовавшись грандиозным букетом цветущей груши. Остановился под благоухающей шапкой, отломал веточку с несколькими соцветиями и принялся вдыхать запах весны.

Ватага ребят ушла далеко, не стало слышно их голосов, и я решил один возвращаться домой. На пути светлый ручеёк журчит, перекатываясь по кореньям деревьев. Вдруг из-под ног выскочила уточка-чирок и быстро-быстро побежала. Отбежаав на несколько метров, остановилась, затем принялась издавать тревожные звуки. Любопытство овладело мной. Внимательно шарю глазами вокруг. В полушаге от меня под кустом смородины гнездо. Наклонившись и не притрагиваясь руками, пересчитываю яйца – одиннадцать штук. «Сама маленькая, серенький комочек в перьях, а яйца крупные и много» – так поразмыслив минуту, отступаю на несколько шагов назад, примечаю место. Спрятавшись за густой куст, принялся наблюдать – прилетит ли уточка. И вот серенькая птичка, растопырив крылышки, с подлётом подбегает к гнезду, и вскоре её не стало видно. Притаилась, спряталась. Хоть бы никто не нашёл, пока она выведет своих деток!

Эти мысли не дают мне покоя. Примерно через неделю я наведался к своей знакомой уточке. На этот раз близко не подхожу. Мне долго приходится стоять в укрытии, пока, наконец, не заметил, как она приподнялась над гнездом, осторожно перебирая лапками, как курица, когда сидит на яйцах. Цела! Пока никто не нашёл – и так же тихо удаляюсь, не нарушив её покоя.

Когда я посетил это место ещё раз, то уточки не нашёл. В гнезде и вокруг валялись куски яичной скорлупы, два целых пожелтевших яйца лежали на месте. Беру одно из них в руки, встряхиваю. Внутри его болтается жидкость – болтуны, а девять утяток где-то уже гуляют со своей мамочкой. Моей радости не было границ. Я весёлый, мне хочется петь.