– A-а, туды твою… хозяйствовать задумала с сынами!..

Окаменевшая от ужаса мать, съежившись, стояла перед иконой. Три пальца её руки, соединённые для крестного знамения, повисли в воздухе…

– Богу молишься?! – он одним броском рванулся к иконе, сорвал её со стены и грохнул об пол. – Вот тебе Бог! – и занёс ногу, чтобы растоптать святой лик.

Но в мгновение ока я успеваю схватить икону и прижать её к своей груди. Занесённая для удара нога отшвырнула меня как пушинку к порогу. Свирепый тятя схватил левой рукой мать за волосы, пригнул её к полу и занёс косу над горлом. Никакая сила уже не могла помешать свершению трагедии. Вскочив на ноги, не помня себя, я успеваю что есть мочи выкрикнуть единственное: – Бо-же-е!!!

На мой вопль в распахнутую дверь вскочили Василий и Павлик, готовые броситься на помощь матери. Но помощь уже не понадобилась – она опоздала. Я видел своими расширенными от ужаса глазами, как сверкнула у затылка тяти тоненькая яркая искорка! Он выронил косу, повалился бесформенной массой на бок. Рухнул на пол, всё ещё удерживая за волосы мать. Подбежавшие сыновья с трудом расцепили его пальцы, освобождая мать. Тятя был мёртв. Всей семьёй стояли мы посреди избы в молчаливом оцепенении…

В избу, проходя мимоходом, заглянула старушка Ларьчиха, прозванная так по имени своего старика Иллариона. Увидев и узнав все подробности случившегося, она промолвила своим беззубым ртом:

– Нечистая сила в нём была, вот Господь Бог и покарал его…

Я всё ещё стоял, крепко прижимая образ Николая Чудотворца к своей детской груди.

– Это тебя, дитятко, услышал Господь и заступился! – она взяла у меня из рук святой образ, укрепила его на прежнее место и трижды перекрестилась.

Стоя с ней рядом, мать только и сказала: – Господи, великая слава Тебе, заступник Ты наш!

Мучителя мы похоронили без почестей, но крест на могиле поставили.

Обидно до слёз, когда над тобой надругается и смеётся сильнейший. Но вдвойне обиднее бывает, когда смеётся над тобой родной по крови.

Кончились запасы нарубленных дров, и среднему брату, Павлику, пришлось их заготавливать, когда на дворе стоял крепкий мороз. Втащив пару охапок заиндевелых поленьев в избу, он бросил их возле печи и, заговорщицки улыбаясь, хвастливо заявил, что вкусненького наелся во как много, и провёл ладонью по горлу.

– Павлик, дай мне хоть чуть-чуть покушать.

– Крепко хочешь?

– Да-а! – отвечаю ему своим писклявым голосом.

– Сейчас принесу, – и Павлик шмыгнул во двор.

Через пару минут он внёс остаток нарубленных дров, а заодно прихватил топор. Морозный воздух клубком ворвался в открытую дверь.

– Закрывай быстрее, видишь какой морозище за мной гонится, – смеётся брат и добавляет: – Это он злится, что я у него гостинец украл. Бросив дрова, он оставил в руках топор. Остывший на морозе метал в тепле быстро покрылся сахаристым инеем. – Хочешь сладенького?

– Хочу!

– На, попробуй, только много не ешь, – и он поднёс «гостинец» к моим губам.

Стараясь слизнуть побольше, я всем языком приложился к топору. Язык как магнитом прихватило к металлу. Рывком отталкиваю от себя брата, и жгучая боль наполнила рот. Розовая кожа моего языка осталась на металле. Слёзы сами брызнули из моих детских глаз. Павлик от удовольствия заливается смехом.

В детстве по тем или иным причинам всем приходится пускать слёзы, а из моих глаз они часто бежали ручьями.

– У тебя что ни шаг, то слёзы, – упрекает мать, – на роду у тебя написано, что ли? Куда ни сунешься, всюду тебе попадает, просто беда с тобой, да и только.

– А я виноват? – утирая рукавом очередные слёзы и то, что висит под носом, защищаюсь я.

– Кто тебя посылал?

– Павлик! Гнедко в овёс зашёл, так он меня послал выгнать его.

После тёплого минутного дождика зелёные серёжки овса сверкают бисером. Спутанный Гнедко уже не раз пытается забраться в любимое лакомство. Вместо того чтобы побежать самому, Павлик вручает мне хворостину и посылает выгнать коня из овса. Подбежав к коню, я, не рассчитав расстояние, хлестнул его по задним ногам. На мои действия Гнедко ответил тем же. Его широкое, как лопата, копыто пришлось мне прямо в лоб. Я отлетел от него метра на два. От боли, а больше от испуга, несколько минут лежу и не шевелюсь.

– Дышит, живой, – слышу над собой голос брата, – я видел, он его не ударил, а только отшвырнул.

Мать берёт меня на руки:

– Лентяй ты поганый, знаешь, что конь брыкается, а послал дитёнка, у самого колени не гнутся от лени, – ругает она Павлика.

– Цел же. В другой раз умнее будет, – огрызается тот.

Но мой ум ещё никак не хочет служить мне верой и правдой. Нет-нет да и подставит бестолковая головушка то руку, то ногу, а то и вовсе всё тельце туда, где получаешь горячего до слёз.

На селе отмечают праздник Спас. Каждая изба наполняется ароматом душистых яблок, груш и мёда.

Мать принесла от деда Ларьки махотку мёда, раздобыла десятка два яблок, так как на своей усадьбе, кроме двух верб возле колодца и одной старой берёзы да орехового куста возле бани, ничего из деревьев не было.

Свозили яблоки и мёд в церковь, которая находилась в селе за пять вёрст от нашего посёлка. По возвращении оттуда и в нашу избу заглянул праздник.

– Мам, где вы мёду взяли? – облизывая ложку, интересуюсь я. – Какой он сладкий!

– На то и мёд, – вместо матери отвечает Павлик, – где взяли, пчёлы дали, вон сколько их у деда Ларьки.

Об этом разговоре вскоре все забыли, но только не я. Спустя несколько дней, когда мать и старшие братья работали в поле, я тайком от сестрёнок беру махотку и по лугу отправляюсь на пасеку деда Ларьки. Конечно, шёл босиком, в одной рубашонке, которая с трудом прикрывала пуп. Я, как и все мальчишки моего возраста, бегал без штанов. Там на окраине посёлка, на опушке леса жил единственный здесь человек имевший пасеку, дед Илларион.

Погода стояла тихая, солнечная. Подкрадываюсь к пасеке со стороны кустов орешника. Притаившись в десяти метрах от ульев, с замиранием сердца наблюдаю, как дружно снуют трудолюбивые пчёлки. Дзинь, дзинь – улавливаются отдельные звуки, когда пчёлы срываются в полёт. Другие, возвращаясь с желтой пыльцой на лапках, тяжело шлёпаются на доску возле летка. От этого сплошного движения в воздухе стоит лёгкий шумок. Мои ноздри втягивают во всю мощь легких аромат мёда. Поглядывая на ульи, я не забываю дедову избу и двор, откуда в любую минуту может появиться хозяин. Сейчас моя задача состоит в том, чтобы поставить махотку у самого большого улья и ждать, пока, по моим представлениям, должны пчёлы наносить в неё мёду. Наметив домик, который располагался вторым от края, на четвереньках, уже почти подполз к намеченной цели. Миролюбивые труженицы как будто не замечают моего вторжения в их владения. Чуть-чуть приподнимаюсь и протягиваю свою посудину, собираясь поставить её перед летком. Ещё полшага, и моя нога за что-то цепляется. Падая, я с размаху треснул глиняной посудиной о доску. Черепки разлетаются вдребезги, только один кусочек остается в моей руке.

И о ужас! Так мирно жужжавшие до этого пчёлы в один миг превращаются в страшных мохнатых зверюг. Мои ноги не касаются земли, но унести меня, несчастного, от преследователей всё равно не успевают. Жгучие укусы пронизывают всё моё почти голое тело. Особенно достается мягкому месту. Что было бы со мной, не находись в метрах тридцати небольшая копна ещё не слежавшегося душистого сена.

Отмахиваясь от наседавших разбойников, я с разбегу юркнул в сено. Как слепой крот, забрался вглубь копны, пока не спряталась последняя конечность. Сердитый гул целого роя некоторое время слышится вокруг. Теперь мне они уже не страшны, но и того, чем успели они меня угостить, вполне было достаточно, чтобы мое тело через несколько минут превратилось в «наливное яблоко». Оставаться долго в сене не было сил. Прислушиваюсь. Тихо. Значит, убрались. Разворачиваюсь и высовываю из стога свою голову. Надо мной высится в полотняных штанах и длинной белой рубахе костлявая фигура деда Ларьки.