– Сыночек, глупенький, это тебе приснилось! – сердито говорит мать, ей надоели уже мои причуды.

– Нет! – настаиваю на своём. – Она рядом со мной сидела, у неё над головой была радуга, а ещё она меня перекрестила!

– Сон это, сыночек, сон, но сон хороший, а к чему он, Бог его знает.

Поддавшись уговорам, умолкаю, посапывая в раздумье: было это на самом деле или действительно только приснилось.

В городе всё для меня было в диковинку. Кирпичные дома с большими окнами, окна украшены резными карнизами. Крыши покрыты железом. Церкви: одна, вторая, третья… Все каменные, высоченные, не то, что у нас в селе. Мы въезжаем на базарную площадь.

Боже мой, что здесь творится! Целый лес поднятых кверху оглоблей, ржут кони, визжат свиньи, мычат коровы, блеют связанные на телегах овцы. Рядами возы с сеном, дровами и ещё со всякой всячиной! А людей на ярмарке!..

Не успела мать распрячь Гнедка, как к нашей телеге подошли покупатели. Мать быстро продала бородатому дядьке четыре мешка берёзового угля для кузницы, затем тут же у нас купили всю пеньку. Разглаживая её длинные шелковистые пучки, покупатели соглашались, что пенька хороша, и платили красную цену.

– Ну вот, Петик, ты посиди, а я пойду поищу покупателя на орехи. А когда продам, пойдём с тобой в лавку.

– А конь?

– Конь цел будет, его никто не возьмёт. Смотри, с повозки не слезай, – и ушла. Она вернулась скоро.

Сопровождавшая ее высокая, полная, одетая в чёрное платье и такой же чёрный платок на голове, женщина взяла горсть орехов из развязанного мешка, взвешивая их в руке, определяла качество товара.

– Орехи полные, зрелые, ни одного пустого. Дети собирали их, когда они хорошо вылущивались, – расхваливала мать свой товар.

– Сама вижу! – ответила очень мягким, приятным голосом покупательница. – Поэтому и цену даю хорошую.

– Надбавьте ещё хоть рублик! – просит мать.

– Так и быть, – соглашается женщина и, отсчитав деньги, пересыпала орехи в свой белый холщовый мешок. – Если, когда придётся вам в городе быть, заезжайте. Живу я одна, можно у меня и переночевать, – она назвала улицу и номер дома. – Меня Анной зовут.

– Слава Богу, всё продали и цену взяли хорошую, – молвила мать. И, пересчитав деньги, принялась расстилать полотняную подстилку, чтобы насыпать коню овса. – Пусть ест, а мы пойдём в лавку, – и мать взяла меня за руку, чтобы я не потерялся.

Нам приходилось лавировать в этом бесконечном людском потоке. Я глазел на нарядно одетых женщин, у которых на ногах были обувки с такими высоченными и тонкими каблуками, что я не понимал, как можно было в них ходить и не падать. Мужчины в костюмах, а на голове шапки, похожие на перевернутый горшок с широкими полями. А вот девочка в разноцветном платьице, словно бабочка, её за руку держит подросток. Мальчик был в чёрных штанах, сатиновой сорочке и блестящих ботинках. Мне становится не по себе, когда я взглянул на свои грязные босые ноги. На штанишки из домотканого полотна, выкрашенного в ольховой коре.

Мать дёргает за руку: куда ты уставился, пойдём!

Длинными рядами, словно солдаты в строю, выстроились глиняные горшки, кувшины, макитры – от малюсеньких до пузатых, в которые полное ведро воды влезет. Деревянные бочки, колёса, дуги, хомуты, готовые телеги… Дальше развешаны на веревках сапоги, пиджаки, шапки. А вот и гостинцы: булки, пряники, бублики, конфеты в бумажках, на которых нарисован красноармеец. Они такие большие, с целую ладонь. Вокруг стоит невообразимый шум. Кто-то, перекрикивая толпу, приветливо зазывает к себе покупателей: «Хлопцы, молодцы, соколы ясные, бабоньки, девицы-голубицы, продаю по дешёвке товары прекрасные!» Где-то разухабисто играет гармоника. Впереди на обочине дороги монотонно пиликает скрипучая музыка. Вскоре мы поравнялись с ней. На тоненьких ножках стоит разрисованный ящик, на нём сидит очень красивая птица с чубчиком на голове. Седой дедок вращает ручку, и ящик издаёт скрипучие звуки.

– Шарманщик, – сказала мать и чуть приостановилась.

Вокруг шарманщика толпятся зеваки. Вот девушка подаёт шарманщику рубль. Приняв деньги, тот говорит птице: «Петруша, вытащи билетик на счастье этой красавице!» Птица, повернув голову набок, смотрит на девушку и своим загнутым клювом важно вытаскивает из ящика пакетик и подаёт его хозяину.

Дедок, вскрыв пакет, предлагает: – Девушка, вернуть вам деньги?

– Нет, давайте выигрыш!

– Дать вам пять рублей?

– Нет, выигрыш, – настаивает девушка.

– Даю десять рублей, берёшь?

Девушка заколебалась.

– Бери деньги, дура, – советует рядом стоявший парень, – может, там пусто, а дед тебя дразнит!

И девушка соглашается взять десятку.

– Что там в пакете, покажи! – кричит кто-то из толпы.

И дед вытаскивает женские ручные часы, стоимость которых во много раз больше того, что согласилась взять девушка.

– Ты виноват! – толкает она кулаком парня в грудь и со слезами выбирается из толпы.

А шарманщик объявляет, что в выигрыше есть гармошки, сапоги, одна корова, одна лошадь. Корова и лошадь стояли недалеко от телеги.

– Налетайте, за рубль можно коня выиграть!

Постояв здесь несколько минут, мать потащила меня дальше.

– Мам, а может, и мы выиграли бы корову?

– Гляди, чтоб быка не выиграл! – смеётся мать. – И последнюю копейку проиграешь, пойдём!

Проходим мимо плетёных из лозы арб, в которых заманчиво красуются разных мастей арбузы. Рядом продаётся мёд, его аромат привлекает не только любителей сладкого, но и множество пчёл. От всего увиденного у меня кружится голова, глотаю слюнки, но мать ведёт, приговаривая: – Вот в лавке купим материи, тогда будем ещё что смотреть.

В просторном магазине с большущими окнами полно народу. Протиснулись к прилавку, за которым продавцы выкладывают разные товары перед покупателями, расхваливая их достоинства. Мой рост не позволяет мне всё видеть, что там на прилавках, зато очень хорошо видны ноги людей. Держась одной рукой за сарафан матери, разглядываю эти ноги. Одни босые, с широко растопыренными пальцами, грязные. Штаны у этих ног полотняные, окрашенные, как мои, но есть и белые. Другие в лаптях, их портянки аккуратно оплетены тонкими оборками. А вот блестящий, аж играет, сапог чуть не наступил на свёрток красивых бумажек. Тихонечко наклоняюсь, сгребаю бумажки и, крепко зажав их в ладони, опускаю руку в карман штанов, которым я очень гордился в своём селе. У других мальчишек штаны были без карманов. Чуток постояв, дёргаю мать за сарафан.

– Чего тебе? – сердито спрашивает она.

– Я на двор хочу!

– Крепко?

– Да-а!

– Ну пойдём, – мать, оставив на время прилавок, направляется со мной к выходу. Не успели выйти из лавки, как я потребовал:

– Отведи меня, мам, к нашей повозке.

– Пойдём, вон туда сходишь…

– Нет, я хочу на повозку к Гнедку!

– Что с тобой, сыночек?

– Ничего! Отведи меня к повозке! – заупрямился я.

Ничего не понимая, мать хватает меня за руку и торопливо тащит к телеге.

– Знала бы, что ты такой, сидел бы ты дома, лучше бы Гришу с собой взяла!

Не обмолвившись ни единым словом, еле поспеваю за матерью.

– Что ты молчишь? Онемел, что ли, Пись белоголовый? – она так рассержена моим поведением, что не удержалась от обидного для меня прозвища.

Вот, наконец, наша телега. Гнедко ещё подбирает своими мягкими губами последние зёрнышки овса. Обрадовавшись тому, что мы теперь далеко от лавки, забираюсь на телегу и только теперь заявляю матери:

– Мам, давай корову купим, я молочка хочу.

Мать так изумлённо уставилась на меня, что как будто впервые видит свое белоголовое чадо, и со злостью спрашивает:

– А ты знаешь, сколько стоит корова?

– Нет! Ну сколько?

– Смотря какая корова! Тридцать, а то и сорок рублей! И ты за этим оторвал меня от дела?

– Нет!

– А зачем же ещё?

– Вот! – вытаскиваю из кармана свёрток и, улыбаясь, протягиваю ей.

Она смотрит широко открытыми глазами мне в лицо и на руку.