А потом по спине побежали мурашки — потому что он стоял у стола и рассматривал флакон с каким-то зельем, а в углу сверкал начищенным боком медный котел. И единственное окно было распахнуто настежь… чтобы избавиться от предательского запаха ванили и ржавчины?

Сглотнув, она переступила порог.

— Северус?

Флакон моментально исчез в складках черной мантии.

— Лили? Что ты здесь делаешь?

В его голосе звучало недоумение — и искренняя, непритворная растерянность, и даже что-то похожее… на страх? С чего бы ему ее бояться?

Она шагнула вперед, положила ладонь ему на предплечье — он вздрогнул, как от удара, и на мгновение изменился в лице… Но не отстранился. И ждал ответа.

— Тебя навещаю — вообще-то я уже два раза приходила, но мадам Помфри меня не пустила, — сказала Лили и увидела, как расширились его глаза. Выходит, он не знал? Думал, что она о нем забыла? — Не знаю, что ты себе вообразил, но я и правда волновалась! Чуть не спятила от страха — мало того, что ожоги, так еще и обезболивающее… Целители тебя с того света вытаскивали!

Она осеклась. Спокойнее, Лили, спокойнее. Иначе он сейчас уйдет в глухую оборону, и плакали твои шансы на нормальный разговор. Вон как подобрался, голову вскинул — вылитая кобра перед броском… Вдох, выдох — и она заговорила снова:

— Но это уже неважно — главное, что ты все-таки выздоровел. И сразу кинулся к котлу, как я погляжу? Трудиться над очередным проектом? — кивнула на его руку, скрытую складками мантии, и с деланной небрежностью спросила: — Что это у тебя, зелье Перевернутой реальности?

И сразу же поняла, что ошиблась. Северус замер, будто обратился в камень, в бездушную ледяную глыбу. Не лицо — посмертная маска, обрамленная неряшливыми, неровно обрезанными волосами; не глаза — пылающие черные уголья…

Потом они потухли.

Он склонил голову набок. Спросил — негромко, с каким-то отстраненным интересом:

— А если я скажу, что да? Попробуешь меня остановить?

— Ты… — внутри будто что-то взорвалось. В глазах померкло, воздух вокруг стал тугим и горячим, и слова раскаленным потоком хлынули с языка: — Тебе что, этих ожогов мало? Повторения захотелось? Еще один несчастный случай — и ты можешь даже не дойти до лазарета! Завязывай с экспериментами, Сев — это уже не шутки, это темная магия! Серьезное преступление!

Он схватился за край стола — с такой силой, что побелели костяшки. Ветер качнул оконной створкой, осыпал его горстью мокрых снежинок; подтаявшие искорки осели на волосах, на черной мантии, но Северус ничего не заметил. Разомкнул сухие, потрескавшиеся губы — так расходятся края незажившей раны.

— Вот как? Так ты меня считаешь преступником? — его черты исказила хищная, злая усмешка. — А ты, значит, делаешь благородное дело, спасаешь мир от мразей вроде меня? Готова миндальничать с темными тварями, но не с темными волшебниками?

Она опешила. Придвинулась к нему, подняла руку — и опустила, не решаясь дотронуться. Осторожно спросила:

— Северус, ты о чем вообще говоришь?

— О твоих Мародерах, о чем же еще! — в его глазах разгоралось черное пламя. — Только я вот чего не понимаю: эликсир Чистой крови не принимает кровь Блэка — ты же сама видела, как зелье свернулось, хватило и пары капель… Неужели ты даже не задумалась, где он так замарал душу? Не заинтересовалась его преступлениями… тем, что он успел — или не успел — совершить?

Он что, издевается? Опять за свое — сводить все к Мародерам и их непонятным грехам, говорить загадками, ничего не объяснять и ждать, что она сама догадается?

— Да какая мне разница, что у него с душой? — огрызнулась Лили. — Я не понимаю твои намеки — хочешь что-то сказать, говори яснее! А еще лучше — перестань валить с больной головы на здоровую, мы сейчас говорим не о нем, а о тебе! Это не Блэк сварил темное зелье, а ты, и это тебя могут схватить и посадить за это в тюрьму! Давай, скажи мне, что я ошибаюсь, что ты знать не знаешь ни о каком зелье Перевернутой реальности! Давай, Северус, ну что же ты молчишь?

Он потупился, не в силах глядеть ей в глаза. Бледный и осунувшийся, с перекошенным лицом, в этот миг он напоминал гаргулью с замкового карниза. От окна дышало сыростью и зимним холодом — прямо ему в спину, и на столе уже блестели росистые капли, сверкали на полу, на начищенном медном котле, но Северус не двигался и даже, кажется, перестал дышать.

Наконец он поднял голову. И произнес — так горько, что от одного его голоса сводило скулы:

— Так значит, душа Блэка тебя не заботит? А моя душа, Лили? Моя? Ты же должна понимать… — он осекся, прикрыл глаза и заговорил снова: — Ты же сама оставила мне зелье и книгу, чтобы я ее спас — значит, знала, что моя душа… Тогда почему, Лили? Совятня и вот это сейчас — только за то, что я его сварил? Не использовал даже, а просто сварил? Даже если это никак не запятнало мою душу?

О чем это он? Души, книги, зелья, совятня… Какое-то спасение — чье, от чего? Ничего не разобрать. Он словно говорил на чужом языке — и не торопился с переводом.

Потом будешь гадать — нужно что-то делать, ему же совсем плохо… Лили попыталась взять его за руку, но Северус шевельнул кистью, стряхивая ее пальцы.

— Сев, я тебя не понимаю. Я вижу, что ты чем-то расстроен, но я и правда ничего не понимаю. Может, ты объяснишь, и мы вместе что-нибудь придумаем?

Она говорила мягко, осторожно, как с детенышем единорога или особо пугливым гиппогрифом — профессор Кеттлберн наверняка поставил бы ей «превосходно», но Северус только нахмурился.

— Твой подарок, Лили. Я говорю о твоем зелье для матери — когда ты решила меня проучить и отплатить мне моей же монетой.

— Я? Проучить тебя? — удивилась она. — Ты что-то путаешь, я ничего такого не делала!

Он отшатнулся. Впился взглядом в ее лицо — уставился так жадно и требовательно, будто надеялся прочитать у нее на лбу рецепт remedium magnum…

…а потом запрокинул голову и хрипло, страшно рассмеялся.

— О Господи, ты ничего не понимаешь! Ты и правда ничего не понимаешь — это совпадение, просто совпадение… а я, идиот, решил… гадал, как ты могла спасти — и тут же натравить…

— Кого натравить, Сев? Кого спасти? — на мгновение ей показалось, что до него наконец-то дошло, и сейчас он все объяснит, но Северус только поморщился и продолжил уже совсем другим тоном, насмешливым и недобрым:

— Возвращаясь к нашей первоначальной теме: как аврору тебе явно недостает квалификации. Улик против меня нет, и в глазах других вы будете сами считаться преступниками. Я мог бы, допустим, сказать, что случайно облился экспериментальным зельем, его действие оказалось для меня полным сюрпризом — и попробуйте доказать, с какой именно целью я экспериментировал, — он пожал плечами и почти без перехода добавил: — Что до моего нынешнего опыта, то с чего ты взяла, что это зелье Гормлайт Гонт? С тем же успехом это может оказаться что угодно — обезболивающее, или общеукрепляющее, или зелье фертильности…

Он усмехнулся ей в лицо, явно наслаждаясь произведенным эффектом, и это окончательно вывело Лили из себя.

— Зачем ты врешь? Я же знаю, что это оно — вероятность почти восемьдесят процентов, я считала… Еще и обвиняешь в какой-то подставе, издеваешься и ничего не объясняешь — да я сама себя как в аврорате чувствую!

В груди вскипало что-то горячее и злое, толчками крови отдавалось в висках, пульсировало прямо под кожей. Она сжала руки в кулаки — ногти впились в ладони…

Эта боль отрезвляла.

— Да, ты права. Хватит лжи и уверток, — его голос прозвучал неожиданно устало. Он помассировал точку между бровями, будто надеясь разгладить глубокую сердитую складку, и глухо, из-под руки, сказал: — Уходи, Лили. Мне надо работать и оплатить счета. И… — он сглотнул, — и не приходи больше.

Сначала она не поняла. Смотрела на него, как зачарованная — он шагнул вперед, и внезапно его глаза оказались совсем близко, и его дыхание дразнило губы, и от этого вся ее злость моментально испарилась, растаяла, как мороженое под солнечными лучами…