— Спасибо! — Лили поспешила прочь из Большого зала. Сзади доносился голос Петтигрю, который продолжал свою сагу об обороне лестничного пролета. Так Поттер с Люпином вчера из-за этого спорили? Блэк что-то не поделил со слизеринцами? С кем — с Мальсибером и Эйвери? Хотя нет, раз шестеро, то с Хьюго Фоули и его шайкой. Так им и надо — в прошлую среду эти гады сильно ее толкнули, когда она торопилась на зелья, и ушиб до сих пор побаливал. Жаль только, что противники Мародеров вышли сухими из воды — по крайней мере, на завтраке вся шестерка сидела с подозрительно благостным видом. А Поттера вызвали к директору. Небось опять кучу баллов потерял… ну ничего, за Фоули не жалко.
В Больничном крыле было тихо и прохладно. И пахло зельями, знакомыми до мельчайшей нотки: едкое и дымное — Костерост; сладкое до приторности — противовоспалительное; кисловатое с металлическим привкусом — кроветворное; резкое, отчетливо мятное — микстура от кашля… Вдоль стен тянулись ряды стерильно-безликих кроватей, застеленных одинаковыми простынями. Занята оказалась только одна, в простенке между окнами — низко склонив голову, на ней полусидел, полулежал Сириус Блэк. На щеке у него багровел здоровенный синяк, голова была забинтована… ого, похоже, ему и впрямь досталось. От Фоули, что ли? Или кто-то из его дружков постарался?
Впрочем, какая разница? Кто бы это ни был, он в любом случае остался цел и невредим. В отличие от Блэка, которого упекли в лазарет на все воскресенье, и явно не для проформы, потому что выглядел он и впрямь неважно. Синяк на пол-лица, обметанные лихорадкой губы, в вырезе рубашки отчетливо проступает еще одна повязка…
Но на аппетит эти травмы, похоже, не повлияли — судя по тому, что он хрустел имбирным тритончиком, а рядом на одеяле валялась полупустая упаковка. Тумбочка по соседству ломилась от сладостей: алые, розовые, золотые коробки в шелковых ленточках и блестящих сердечках… Должно быть, поклонницы расстарались — и как еще в очередь под дверями не выстроились? Может, их кто-то уже разогнал? Значит, ей повезло, а то так бы и пришлось призывать его к ответу под хоровые причитания а капелла.
Поправив на плече лямку сумки, Лили решительно шагнула вперед. Паркет под ногами скрипнул, и Блэка как пружиной подбросило — она и глазом не успела моргнуть, как его палочка нацелилась ей в горло. Головы он так и не поднял. Растрепанные волосы падали на забинтованный лоб, небрежно ложились на белую марлю.
— А, это ты, — он узнал ее и отложил палочку в сторону. — Джеймс не ранен, он у директора.
— Знаю. Я искала тебя, — и, пока он не успел прийти к неправильным выводам, торопливо добавила: — Блэк, я знаю, что ты украл из школьной библиотеки "Философские основы зельеварения". Зачем? Это как-то связано с Фоули и его шайкой, да?
Он поднял голову, и Лили отшатнулась. На нее уставились страшные, воспаленные, больные глаза — будто провалы в бездну. Все вопросы, обвинения и заготовленные речи тут же развеялись как дым, и она сказала совсем не то, что собиралась:
— О Господи, Блэк… Что с тобой?
— Ничего.
— Как это ничего? Я же вижу…
— Ерунда. Я здоров, — он говорил резко, отрывисто, явно через силу. Будто выплевывая слова.
— Но…
— Я здоров! — почти проорал Блэк — стиснул руки в кулаки, начисто позабыв, что все еще сжимает недоеденное печенье; оно хрупнуло, ломаясь в мелкую крошку, и только тогда он опомнился. Раскрыл ладонь, невидяще взглянул на то, что осталось от тритончика, и повторил уже тише: — Со мной ничего не случилось. Я не болен.
— Хорошо-хорошо, я уже ухожу. Но Блэк… Если я могу хоть что-то для тебя сделать — что угодно, хоть как-то помочь…
— Не можешь, — вспышка явно его утомила: он откинулся на подушки, провел по лбу, словно снимая невидимую паутину. Повторил: — Не можешь.
Ну ладно, нет так нет. В конце концов, он уже большой мальчик, а навязываться не в ее правилах… Ведь ясно же, что у него беда, что-то посерьезнее пустяковой кражи из библиотеки или драки со слизеринцами. Его только что наизнанку не выворачивает, а тут еще она со своими расспросами и непрошеными замечаниями. Помолчала бы лучше и оставила человека в покое — без нее разберутся, что ему делать и как лечиться.
Повернувшись к выходу, она поудобнее перехватила сумку — и только тогда увидела, что дальний угол лазарета отгорожен высокой белой ширмой. Ноги сами понесли ее в ту сторону, внутри всколыхнулось нехорошее предчувствие… Получается, у мадам Помфри есть и другие пациенты? К которым не пускают посетителей? Но тогда бы там стояли охранные чары… Вытянув шею, она заглянула за ширму — и забыла обо всем на свете.
Северус выглядел чудовищно. Даже не бледный, а какого-то синюшного оттенка, до шеи закутанный в простыню, черные волосы разметались по подушке, на лбу испарина… а дышит, дышит-то как! Тяжело, сипло, с каким-то непонятным присвистом, в груди все просто клокочет! Небось опять стоял у котла и надышался ядовитыми парами, а остановить было некому. Ведь знала, знала же, что нельзя оставлять его одного, что он себя не бережет — будто его тело еще один инструмент, чуть дороже хрустальной склянки, чуть дешевле серебряного ножа…
К горлу подступил комок, и давно похороненные воспоминания стали подниматься одно за другим, точно пузырьки в закипающей воде.
Бесконечные ссадины, порезы, ожоги — порой серьезные, до волдырей и слезающей кожи. "Да брось, что мне сделается, потом чем-нибудь намажу! Ты лучше глянь, как забурлила основа, а ведь всего-то щепотка семян клещевины!" — и совершенно ясно, что не будет никакого "потом", потому что он увлечется экспериментом и напрочь обо всем позабудет.
Конечно, на нем все и правда быстро заживало, но не настолько же! Приходилось брать мазь и лечить его самой. Северус терпел молча — замирал под ее руками и не двигался, пока ожог не сходил, оставляя чистую кожу, а вот Лили шипела и булькала почище любой основы. Он будто нарочно подставлялся — назло ей не считался с опасностью, наплевательски относился к своему здоровью, из какой-то глупой мальчишеской бравады постоянно лез на рожон…
…а теперь еще и голодом морить себя вздумал. Совсем истаял, в скелетину превратился… Заострившиеся скулы, впалые щеки — анатомическое пособие, да и только! Со спины и издалека его худоба не так бросалась в глаза, но теперь, когда он лежал на больничной койке, едва живой и беспомощный… В носу защипало, Лили зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Только бы не разбудить, он всегда спал чутко… Чудо, что до сих пор не проснулся: должно быть, мадам Помфри дала ему снотворное — если так, то он не услышит, даже если подойти поближе…
Она не помнила, как сделала шаг и потянулась вперед — рука замерла в каком-то дюйме от его лица, так близко, что тепло его кожи ласкало пальцы. Мучительно хотелось прикоснуться, ладонью провести по виску, по скуле, погладить бледную щеку с черными точечками пробивающейся щетины… Спуститься ниже, к тонким, изящно очерченным губам, а потом обнять его крепко-крепко, прижаться лбом ко лбу, как в детстве, и больше никогда не отпускать.
Словно в ответ на невысказанную мольбу, его ресницы дрогнули…
…и — ничего. Он не проснулся. А вот она опомнилась. Отдернула руку — от фантомного тепла покалывало кожу; заставила себя сделать два шага назад.
Кинуться ему на шею, да? Забыть все, что видела в Большом зале? А что потом — так всю жизнь и гоняться за несбыточными мечтами? Стать для него удобной привычкой, перчаткой на его руке? Нянькой, сиделкой, карманной арифманткой будущего светила зельеварения? Опять довольствоваться вяловатой дружбой, когда точно знаешь, что хочешь большего, терпеть его приятелей, которые смешивают ее с грязью, молча сносить косые взгляды слизеринских гадючек и ядовитые шепотки за спиной… или не за спиной, а как тогда, в лицо. "Не обольщайся, дорогуша, Снейп никогда на тебе не женится. Зачем ему наивная простушка с дурной кровью?" "Думаешь, ему больше понравятся твои дурные болезни?" — холодно парировала Лили и мстительно отметила, что хорошенькое личико Абигайль пошло некрасивыми пятнами, и соперница вот-вот сбежит с поля битвы.
