— Хочешь сказать, он читает не только стащенные у меня журналы по квиддичу? — на губах Эммы промелькнула слабая улыбка.

— Хочу сказать — он таскает их только потому, что это твои журналы по квиддичу.

Вот теперь она точно покраснела — даже отвернулась, пытаясь скрыть смущение, и снова принялась теребить уголок покрывала.

— Скажи… по мне это так заметно, да? — ее голос звучал глухо и невыразительно.

Лили ответила не сразу — попыталась придумать что-нибудь изящное и обтекаемое, потом плюнула и сказала как есть:

— Знаешь, когда он зовет тебя в Хогсмид, ты отказываешься, а потом раз за разом набрасываешься на него из-за всякой фигни… Тут кто угодно неладное заподозрит. И вообще, — она пожала плечами: привычные шутки легко ложились на язык, — если даже близняшки проявляют чуткость и тебя не дразнят, значит, твой саймонит из острой стадии перешел в терминальную.

— Да… близняшки и чуткость — уже страшно. Так что бедная я. Но хватит обо мне, — с напускной бодростью продолжила Эмма. — Не думай, что я не заметила: ты второй раз заводишь разговор о браках с магглорожденными. По-моему, я поняла, из-за кого.

Лили невольно замерла — да, эта могла, она наблюдательная. Черт, как же не вовремя! Опять ворошить то, что еще не улеглось, расковыривать ноющую болячку — и лишь для того, чтобы выслушать уже известный вердикт…

— Джеймс Поттер!

Поттер? А он-то тут при… ах да, конечно. Он ведь тоже… продукт этого общества. Стоп, но почему он тогда за ней ухаживает?

— Не бойся, Поттеры вообще особый случай. Там вся семья с прибабахом, но они чистокровные и несметно богаты, поэтому им все сходит с рук. У него такой отец… в общем, если ты когда-нибудь станешь миссис Поттер, то поймешь.

Она знакома с Поттером-старшим? И считает, что он с прибабахом, но из-за денег ему все сходит с рук? Северус как-то о нем упоминал — мол, бездарный зельевар, но хитрый и расчетливый делец, и Лили решила, что тот преувеличивает, но если Эмма думает так же… Перед глазами сама собой нарисовалась постаревшая копия Джеймса Поттера, с такими же всклокоченными волосами, только совершенно седыми, и как он на каком-нибудь приеме или суаре подливает зелья в коктейли конкурентам… всякую дрянь, от которой у них вырастает чешуя или отваливается нос, и они соглашаются на все его условия, потому что иначе их никто не расколдует, а он заливисто хохочет, подсовывая им невыгодные контракты, и сверкает очками, совсем как его сын. Бр-р. И это называется "не бойся"?!

— Наверное, он даже хуже, чем мать Фрэнка Лонгботтома, — вслух ужаснулась Лили и торопливо добавила, заметив, как нахмурилась собеседница: — То есть я это просто так сказала. Я вообще не хочу замуж за Поттера, независимо от его папы.

— Да нет же! — рассмеялась Эмма. — Он не похож на миссис Лонгботтом, он вообще другой. Она… знаешь, бывают такие чопорные мегеры — держи спину ровно, в мое время такие платья носили только шлюхи, яйцо на завтрак моему сыну нужно варить четыре минуты пятьдесят пять секунд, а не пятьдесят шесть, и прочее в том же духе. А он просто… эксцентричный. Немного не от мира сего.

— Как Дамблдор, что ли? — не поняла Лили. И снова не угадала.

— Дамблдор добрый, а этот скорее добродетельный. Но счастью сына мешать не будет — и из принципа, и потому что сам же и ратовал за равенство с магглами.

Портрет Поттеровского отца обрастал все новыми деталями, причем одни наслаивались на другие и пытались их вытеснить. Богатый, помешанный на своей праведности жестокий делец, к тому же рассуждающий о правах тех, кого и в глаза не видел…

— Получается, он что-то вроде фанатика? — поморщилась Лили.

— Опять мимо. Фанатики пылкие, а этот высохший и заплесневевший в своей принципиальности. Знаешь, ветхий такой старикан, аж песок сыплется, но упертый и несгибаемый.

Час от часу не легче. Лили помотала головой, отгоняя безумное видение: ветхий и заплесневевший Поттер-старший, в круглых очках и замотанный в бинты, будто мумии из маминых любимых ужастиков, тянется к шеям напуганных конкурентов, толкая им проповедь о правах магглов…

— Ты меня совсем запутала, — пожаловалась она. — Теперь мне представляется какая-то эксцентричная мумия, которая именем святой добродетели, аминь, рекламирует толерантность и свое средство для укладки волос.

— Примерно так оно и есть, — хихикнула Эмма. — Только я не очень поняла, а кто такие мумии?

Вздохнув, Лили принялась рассказывать своей бедной чистокровной подруге, какой огромный пласт маггловской культуры прошел мимо нее и кто такие Имхотеп, Харис и их более современные варианты. Для пущей наглядности чернильницу пришлось трансфигурировать в маленький саркофаг, а перо — в киношную мумию; крошечный обитатель древней гробницы ходил по кровати, дергал за кисти балдахин, воздевал руки и завывал, возвращая улыбку на осунувшееся лицо Эммы.

На животрепещущем вопросе, видели ли создатели фильма настоящих инферналов, в дверях появились Роуз и Дейзи и тут же подключились к обсуждению. На небе загорались первые звезды, в комнате зажигались первые свечи. Девчонки принесли из Хогсмида пакетик с лакричными палочками и перечными чертиками и пустили его по кругу. Снизу доносились взрывы хохота — в общей гостиной тоже кипело веселье, и Лили, убаюканная этой почти домашней атмосферой, на какое-то время смогла забыть и о Поттере с Блэком, и о Северусе с Абигайль Блишвик.

Ненадолго, увы. Стоило пожелать всем спокойной ночи и закрыть глаза — и тревожные мысли снова заворочались в голове, как будто караулили ее под одеялом.

Ей снился лающий смех Сириуса Блэка — он хохотал, запрокинув голову, а потом вдруг воскликнул: "Импедимента!" — и Лили увидела, что в руках у него не палочка, а "Философские основы зельеварения". Но заклинание все равно сработало, из книги вырвался красный луч и угодил в мать Северуса, которая соткалась из воздуха прямо посреди гриффиндорской гостиной — она взлетела в воздух и перевернулась вверх ногами, точно Повешенный на карте Таро, и говорила не умолкая, почему-то голосом Северуса, и умоляла достать ей какое-то зелье, иначе она умрет. Лили хотела сказать, что не знает, где его взять, но Блэк продолжал выкрикивать заклятья и размахивать книжкой, а потом миссис Снейп заявила: "Блэки других и за людей не считают!" — и скрестила руки на груди…

…и оказалось, что за окном уже светает.

На завтрак она шла как в атаку — не замечая на своем пути никого и ничего, с твердым намерением припереть Блэка к стенке и вытрясти из него правду. Или из него, или из Поттера, кто первый подвернется под руку.

Вот только за гриффиндорским столом не оказалось ни того, ни другого. На их месте сидел Питер Петтигрю (она наконец-то вспомнила, как зовут того неприятного мальчика из их компании) и разливался соловьем, живописуя новые подвиги Мародеров. Не далее как вчера вечером они вчетвером сразились с шестью приспешниками Сами-Знаете-Кого, которые совали свой длинный нос куда не следует; в пылу сражения пострадали потолок и главная лестница, но эльфы к утру все заделали; мерзкие Упивающиеся получили по заслугам, а Джеймса и Сириуса как главных героев вызвал к себе директор — несомненно, чтобы вручить орден Мерлина, потому как меньшего они просто не заслуживают.

Рядом с ним сидел Люпин — меланхолично листал учебник, жевал жареную сосиску, не обращая внимания на льющийся у него над ухом мед и елей, и казался полностью погруженным в себя. Но вскинулся даже от легкого прикосновения к плечу:

— Я ничего не знаю! Меня там вообще не было… ой, это ты. Извини, пожалуйста. Привет.

— Привет, Люпин. Слушай, а где Поттер и Блэк? — Лили решила не ходить вокруг да около и сразу перешла к делу.

— Джеймс у директора, а Сириуса мадам Помфри решила оставить на денек в Больничном крыле, — озабоченным он не выглядел, скорее, удивленным, хотя по его унылой физиономии было сложно сказать наверняка. Значит, ничего серьезного с Блэком не случилось, мадам Помфри просто решила перестраховаться, а раз так, то у него вполне можно потребовать ответы на кое-какие вопросы…