Мивель уснул не сразу.

Он лежал не в центре огромной кровати, а ближе к краю, откуда видел очаг и низкий столик с Искрой. Яссена сидела неподалёку на стуле. Спина у неё болела от усталости, в висках тяжело стучало, а в голове всё время возвращалась запись в книге доступа.

Третья стража ночи.

Мастер шторного двора.

Окно наследника.

Подпись Яссены Лиргард.

Почти её рука. Почти её имя. Почти её вина.

В какой-то момент Мивель тихо спросил:

— Се-на?

— Я здесь.

— А если утром книга опять скажет плохое?

— Тогда утром мы её снова прочитаем.

— А если отец поверит книге?

Яссена посмотрела на огонь. Пламя горело ровно. Маленькое, живое, будто прислушивалось не меньше неё.

— Тогда мы покажем ему не только книгу. Покажем окно, штору, подписи, тех, кто был рядом, и то, что ты видел.

— А если он всё равно?

Тут нельзя было отвечать быстро.

— Тогда я не знаю, — сказала она честно. — Но я не уйду молча.

Мивель помолчал.

— Хорошо.

И только после этого уснул.

Яссена ещё долго сидела рядом, боясь закрыть глаза. Её собственный новый мир не давал ей ни одной спокойной опоры. Она не знала, чем закончится семидневный срок. Не знала, где искать мастера шторного двора. Не знала, подделал ли кто-то подпись или прежняя Яссена сама поставила её под чужим давлением. Не знала, почему кольцо на её пальце носит знак гнезда и огня, тот самый, что проступал в пламени.

Но к рассвету она поняла одно.

Если этот дворец верит записям, она будет писать.

Если он верит порядку, она создаст порядок, в котором ребёнку не придётся просить разрешения на тепло.

Если он верит свидетельствам, она соберёт свидетелей так, чтобы их нельзя было убрать всех сразу.

А если он верит только королю, придётся сделать так, чтобы король увидел сына не на совете, а за обычным утренним столом.

Первый общий завтрак Яссена начала готовить ещё до того, как солнце поднялось над северными окнами.

Не руками одной героини, конечно. Она не собиралась изображать всесильную хозяйку, которая в чужом дворце за ночь меняет всё. Сначала она осторожно разбудила Эмму, потом попросила Велта найти малую солнечную столовую — не торжественный зал, не советный круг и не комнату, где всё “положено”, а место, где король мог бы сесть с сыном без двух десятков свидетелей. Велт знал такую.

— Восточная утренняя, — шёпотом сказал он. — Там раньше завтракала королева. После её смерти туда почти не ходят.

Эмма побледнела.

— Не стоит.

— Почему?

Няра взглянула на спящего Мивеля.

— Там слишком много памяти.

Яссена поняла. Взрослые часто закрывают комнаты не потому, что там опасно, а потому, что там больно. Но закрытая боль не исчезает. Она становится пылью на подоконниках, холодом на стульях и запретом для ребёнка, который даже не знает, почему ему нельзя туда, где когда-то было тепло.

— Именно поэтому стоит, — сказала она тихо. — Не торжественно. Не громко. Просто завтрак.

Велт ушёл договариваться с кухней. Гарн отправил младшего стража с запиской к королю. Эмма сперва тихо охала над каждой просьбой, но потом втянулась: нашла светлую скатерть без тяжёлого герба, выбрала мягкую куртку для Мивеля вместо парадного жилета, достала из сундука с детскими вещами маленький золотистый шнурок для Искры.

— Это можно? — спросила она, держа шнурок в ладонях.

— Записано как личный знак наследника, — ответила Яссена. — Значит, можно.

Эмма неожиданно улыбнулась.

— Никогда не думала, что записи могут быть такими полезными.

— Смотря кто пишет.

Мивель проснулся от запаха тёплых лепёшек.

Он сел на кровати, сонный, растрёпанный, с отпечатком складки на щеке, и первым делом посмотрел на окно. Потом — на дверь. Потом — на Яссену.

— Тивира не приходила?

— Нет.

— Отец?

— Его пригласили на завтрак.

Мальчик замер.

Сон исчез с его лица сразу.

— Ко мне?

— С тобой.

— Здесь?

— В другой комнате. Там больше света.

Он подумал.

— Это испытание?

Яссена села на край стула рядом с кроватью.

— Нет. Завтрак.

— Просто?

— Просто.

Он не поверил. Конечно, не поверил. В его жизни слово “просто” ещё ни разу не означало простого. За ним всегда прятались наставления, проверки, запреты, чужие глаза.

— А если я неправильно сяду?

— Тогда подвинешься.

— А если неправильно скажу?

— Тогда скажешь снова.

— А если уроню что-нибудь?

— Поднимем.

Мивель смотрел на неё долго, как на человека, который говорит невозможные вещи слишком спокойно.

— А если отец рассердится?

Яссена тоже помедлила.

— Тогда он сам будет объяснять почему. Не Тивира. Не совет. Не я. Сам.

Мальчик опустил взгляд на золотую чешуйку.

— Он вчера сказал, что не рассердится.

— Значит, сегодня у него есть возможность повторить это делом.

Мивель очень серьёзно кивнул, будто принял не завтрак, а государственное поручение.

К малой солнечной столовой они шли медленно.

Не потому, что она была далеко. Потому что Мивель снова считал шаги. Но теперь на каждом седьмом он не сжимал руку Яссены до боли, а смотрел на отражения в деревянных панелях, как она научила. Гарн шёл позади. Эмма несла маленькую корзинку с Искрой, оленем и драконом с возвращённым хвостом — Мивель решил, что “свита” должна присутствовать, но не сидеть на столе.

Восточная утренняя столовая оказалась совсем не похожей на остальные дворцовые комнаты.

Здесь были широкие окна, низкий каменный очаг в углу, светлые стены и потолок, расписанный тонкими золотыми ветвями. На подоконнике стояли пустые глиняные горшки. Когда-то в них что-то росло. Теперь земля высохла, но сами горшки остались, и Яссена сразу решила: это тоже нужно будет исправить. Не сегодня. Не всё сразу. Но комната без живой зелени слишком быстро учится молчать.

Стол был круглый.

Это ей понравилось.

За круглым столом труднее посадить ребёнка “ниже” отца и “дальше” от права говорить. Круглый стол не отменял королевскую власть, но хотя бы не превращал завтрак в маленький совет.

Слуги накрыли скромно, но красиво. Тёплые лепёшки лежали под льняной салфеткой. Тонкие груши блестели на светлой тарелке. Рядом стояли сливочный сыр, ягоды, горячая каша с маслом, маленькие булочки с хрустящей корочкой, кувшин с тёплым ягодным напитком и чашка густых сливок. Для Рейварда поставили отдельное блюдо с запечёнными корнеплодами и тонкими ломтями жареного мяса, но Яссена велела убрать его не в центр, а ближе к месту короля, чтобы Мивель не решил, будто отцовский завтрак важнее его собственного.

Эмма посмотрела на неё с восхищённым ужасом.

— Так не принято.

— Зато удобно.

— Удобство не всегда одобряют.

— Сегодня будем проверять, кто сильнее: удобство или неодобрение.

Мивель осторожно потрогал край стола.

— А где сидит отец?

Яссена указала на место рядом, не напротив.

— Здесь.

— Рядом?

— Если он согласится.

— А если не согласится?

— Тогда мы узнаем, почему король боится собственного завтрака.

Эмма едва не выронила ложку.

Гарн у двери закашлялся в кулак.

Мивель вдруг улыбнулся.

— Короли не боятся завтрака.

— Вот и проверим.

Рейвард пришёл без регента.

Это уже было хорошим знаком.

Он вошёл в столовую в тёмном камзоле, без тяжёлых знаков власти, но всё равно так, что даже утренний свет стал собраннее. За ним шёл только один пожилой распорядитель с цепью ключей на поясе. Каореля не было. Тивиры не было. Совета не было. Но вслед за королём всё равно будто вошёл дворец со всеми своими привычками.

Мивель поднялся.

Слишком быстро. Стул даже не успел скрипнуть, потому что он ещё не сел. Он стоял рядом со своим местом и держал Искру обеими руками, хотя Яссена просила оставить её в корзинке.

— Отец.

Рейвард остановился на пороге.