Он был в белой рубашке, поверх которой на плечи набросили синий жилет с гербом. Светлые волосы торчали в разные стороны, будто их пытались пригладить, но он вывернулся. Лицо бледное, глаза огромные, тёмно-золотые. Одной рукой он держался за ножку кровати, другой прижимал к груди кусок синей ткани.

Когда Яссена вошла, мальчик замер.

Так замирают дети, которые уже не верят до конца, что взрослый действительно пришёл.

— Се-на? — прошептал он.

Яссена почувствовала, как все слова, приготовленные для слуг, Тивиры и совета, исчезли. Перед ней был не “наследник”, не “будущий король”, не “проблема детской башни”. Просто ребёнок, который слишком долго ждал у закрытой двери.

Она опустилась на колени, чтобы не нависать над ним.

— Я здесь, Мивель.

Имя произнеслось легко. Правильно. Будто она уже сотни раз звала его к столу, к окну, к тёплому пледу, к игрушкам, к жизни, которую у него почему-то отняли.

Мальчик всхлипнул и бросился к ней.

Он вцепился в её плащ с такой силой, что ткань натянулась на плечах. Яссена осторожно обняла его, не прижимая слишком резко. Дети, которых часто отрывают от единственного безопасного человека, пугаются даже добрых рук, если те торопятся.

— Они сказали, ты ушла, — выдохнул Мивель.

— Я не ушла.

— Сказали, я больше тебя не увижу.

— А ты меня видишь?

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, и кивнул.

— Значит, сейчас верим глазам, — сказала Яссена.

За спиной кто-то тихо вздохнул. Няра Эмма вытирала уголок глаза краем полотенца, стараясь делать вид, что просто поправляет складки.

Яссена достала деревянную птичку.

Мивель увидел её и раскрыл ладони.

— Искра!

— У неё крыло сломано.

— Она всё равно летает, — серьёзно сказал мальчик. — Только когда никто не смотрит.

— Тогда мы не будем мешать.

Он осторожно взял игрушку, прижал к себе и вдруг нахмурился, будто вспомнил, что радоваться нельзя.

— Они поведут меня в большой зал.

— Кто?

— Советники. Госпожа Тивира сказала, что я должен показать знак. А если не покажу, меня заберут из башни.

Яссена не стала спрашивать, какой знак. Слишком рано. Она и так едва держалась на тонкой нити догадок.

— А ты хочешь идти?

Мивель посмотрел на неё так, словно она задала невозможный вопрос. Детей во дворцах, видимо, редко спрашивали, чего они хотят.

— Я должен.

— Это не ответ.

Он опустил глаза на свою ладонь. Яссена заметила на коже у основания большого пальца маленькую золотую чешуйку. Она была не украшением и не пятнышком, а настоящей крохотной пластинкой, тёплой на вид, будто в ней прятался солнечный луч.

Мивель быстро сжал кулак.

— Если я не покажу огонь, отец рассердится.

При слове “отец” его голос стал тише.

— Ты видел его сегодня?

Мальчик покачал головой.

— Он занят королевством.

Фраза была чужой. Повторённой много раз. Яссена услышала в ней не ребёнка, а взрослых, которые объясняли одиночество красивыми словами.

Она оглянулась на очаг. Угли почти погасли. В детской было не просто прохладно; здесь всё будто отучали от тепла. Шторы задерживали утренний свет, игрушки стояли далеко, постель была застелена так безупречно, что на неё страшно было сесть.

— Няра Эмма, — сказала Яссена, не выпуская Мивеля из объятий, — почему очаг почти пустой?

Женщина испуганно посмотрела на дверь.

— Таков порядок. До появления знака наследнику не положен полный огонь в покоях.

— Кто это придумал?

— Так было записано в наставлениях детской башни.

— В наставлениях для детей или для камней?

Эмма растерялась.

Молодой слуга за дверью снова едва слышно кашлянул.

Яссена поднялась, взяв Мивеля за руку. Он не отпустил её, но пошёл рядом. У очага стояла корзина с тонкими поленьями, перевязанными белым шнуром. Не пустая. Значит, холод был не бедностью и не случайностью, а чьим-то решением.

Она взяла одно полено и положила на угли.

— Госпожа Лиргард! — ахнула Эмма. — Нельзя без разрешения старшей!

— Ребёнку холодно.

— Но порядок…

— Порядок, при котором ребёнок дрожит в собственной комнате, нуждается не в уважении, а в пересмотре.

Она добавила второе полено. Потом третье. Делала это спокойно, без вызова, будто наводила порядок в своём пансионе после нерадивых постояльцев. Огонь сперва не хотел разгораться. Угли хмуро темнели, выпуская тонкую красную жилку, и Яссена уже подумала, что сейчас опозорится перед всеми, включая ребёнка.

Но Мивель вдруг шагнул ближе.

Его золотая чешуйка на ладони вспыхнула.

Не ярко. Не страшно. Просто в глубине очага что-то ответило ему тёплым золотым светом. Поленья занялись ровным пламенем, и по комнате сразу побежали живые тени. Серебряные лошадки на полке перестали казаться мёртвыми. Фарфоровые звери вдруг стали просто игрушками. На синем жилете Мивеля герб сверкнул так, будто дракон на нём открыл глаз.

Эмма медленно опустилась на край стула.

— Огонь принял…

— Что? — спросила Яссена.

Женщина побледнела ещё сильнее и закрыла рот рукой, словно сказала лишнее.

Мивель смотрел в очаг заворожённо.

— Он тёплый, — прошептал он. — Сегодня он не сердится.

У Яссены по спине прошёл холодок, уже не от сквозняка.

Огонь, который сердится. Дворец, где ребёнку не положено тепло. Совет, собирающийся раньше срока. Старшая хранительница, которая торопится убрать кормилицу до заседания.

Слишком много совпадений для одного утра.

— Ваше Высочество, — осторожно сказала она, — что случилось ночью?

Мальчик тут же сжался.

Яссена поняла: рано. Нельзя тянуть правду из ребёнка, как нитку из плохо зашитого шва. Потянешь резко — порвётся всё.

Она присела рядом с ним у очага.

— Хорошо. Не сейчас. Тогда скажи мне другое. Ты завтракал?

Мивель замялся.

Эмма ответила вместо него:

— Его Высочество отказался.

— Ему приносили то, что он любит?

— Наследник должен есть по расписанию детской башни.

Яссена медленно повернулась к ней.

— Эмма, я сейчас задам очень простой вопрос. Что любит Мивель?

Женщина растерянно моргнула. Потом посмотрела на мальчика, на очаг, на дверь, словно ожидала, что за правильный ответ её немедленно осудят.

— Тёплые лепёшки с ягодами, — наконец тихо сказала она. — И сливочный сыр. И груши, если их нарезать тонко. Только госпожа Тивира считает, что наследнику нельзя потакать.

— Прекрасно. Принесите лепёшки, сыр и груши.

— Но совет…

— Совет может заседать без голодного ребёнка ещё четверть часа.

— Госпожа Лиргард, вы уже не…

— Я ещё здесь, — сказала Яссена. — И он тоже.

Мивель вдруг крепче сжал её пальцы.

Это было маленькое движение. Но в нём было доверие, а доверие ребёнка — не придворная милость, которую можно отнять приказом. Его либо заслуживают, либо теряют.

Эмма колебалась ещё миг, потом неожиданно выпрямилась.

— Я принесу.

Она вышла почти бегом. Молодой слуга метнулся за ней, видимо, чтобы помочь или хотя бы сделать вид, что ничего особенного не происходит. Широкоплечий остался у двери, но теперь смотрел уже не на Яссену, а на огонь.

Мивель сел на ковёр рядом с очагом. Яссена устроилась рядом, хотя платье не позволяло сделать это удобно. Пришлось подоткнуть юбку, забыв о дворцовой правильности.

— Госпожа Тивира рассердится, — сказал мальчик.

— Наверное.

— Она говорит, когда взрослые сердятся, детям надо молчать.

— Иногда детям надо быть в безопасности. А взрослым полезно слушать.

Он обдумал это, нахмурив лоб.

— Ты странная.

— Очень может быть.

— Но хорошая?

Вопрос был задан так серьёзно, что Яссена не улыбнулась, хотя сердце у неё сжалось.

— Я постараюсь быть хорошей для тебя.

— А если совет скажет, что нельзя?

— Тогда я послушаю, что скажет совет, и подумаю, почему он ошибается.

Мивель впервые почти улыбнулся.