— Игрушку? — уточнил Рейвард.

В его голосе не было насмешки. Но Мивель всё равно прижал Искру ближе.

— Да, — сказала Яссена. — Игрушку. Иногда маленькая деревянная птица держит спину прямее, чем весь королевский герб.

Рейвард посмотрел на сына. Потом на птичку с обломанным крылом.

— Наследник Ольн-Дарак не явится в совет с игрушкой.

Мивель опустил голову.

Яссена не успела остановить разочарование, которое, должно быть, мелькнуло у неё на лице. Она знала, что не имеет права требовать слишком много. Знала, что король уже пошёл против совета, против Тивиры, возможно, против собственных привычек. Но ребёнку от этого знания не становилось легче.

Рейвард продолжил:

— Наследник Ольн-Дарак явится в совет с личным знаком. Если эта птица принадлежит ему и помогает ему не забывать о храбрости, значит, сегодня это знак.

Мивель поднял голову так быстро, что светлые волосы упали ему на глаза.

— Можно?

— Можно, — сказал Рейвард. — Но держать её будешь открыто. Не прятать.

Мальчик посмотрел на Искру, потом на отца, потом осторожно кивнул.

— Она летает, когда никто не смотрит.

— Тогда пусть сегодня все посмотрят, — ответил король. — Возможно, ей пора.

Яссена вдруг почувствовала, как у неё защипало глаза. Совсем некстати. Совсем неправильно. Она отвернулась к столику, поправила салфетку, убрала лишние крошки, хотя их почти не было. Ей нельзя было раскисать от одной хорошей фразы. Особенно рядом с королём, который всё ещё мог через семь дней подписать её изгнание.

Но Мивель улыбнулся.

И ради этой улыбки стоило потерпеть даже взгляд Тивиры, когда та вернётся.

Дверь снова открылась. На этот раз на пороге появилась сама старшая хранительница, а за ней — высокий худой мужчина в серебристо-сером одеянии. Он вошёл без приглашения, как человек, уверенный, что любые двери во дворце открыты ему по праву. Лицо у него было красивое, но неприятно гладкое, словно на нём заранее отрепетировали все выражения: сочувствие, тревогу, уважение, скорбь. Сейчас он выбрал тревогу.

— Ваше Величество, — поклонился он. — Совет ожидает. Задержка уже вызывает вопросы.

Яссена сразу поняла: регент Каорель Вилст.

Мужчина поднял глаза и скользнул взглядом по комнате. По разгоревшемуся очагу. По подносу. По Мивелю. По Яссене. На ней его взгляд задержался чуть дольше.

Не как на человеке.

Как на ошибке в расчётах.

— А это, должно быть, та самая кормилица, — произнёс он. — Удивительное утро. Её должны были вывести из дворца, а она уже меняет порядок королевской башни.

— Не порядок, — тихо сказал Мивель.

Все посмотрели на него.

Мальчик побледнел, но не спрятался. Искра лежала у него на ладонях, обломанным крылом вверх. Золотая чешуйка рядом с деревянной птицей светилась едва заметно.

— Она меняет холод, — договорил он.

Огонь в очаге ответил мягким золотым всплеском.

Каорель улыбнулся.

Очень мягко. Почти ласково. И от этой улыбки Яссене стало неприятнее, чем от открытой злости Тивиры.

— Как поэтично для ребёнка, который ещё не подтвердил знак, — сказал регент.

Рейвард повернулся к нему.

— Осторожнее, Каорель.

Одно слово. Но в комнате стало тесно от драконьей силы.

Регент склонил голову.

— Я беспокоюсь только о королевстве.

Яссена посмотрела на Мивеля. Мальчик снова начал закрываться: плечи поднялись, пальцы прижались к птичке, взгляд потянулся к полу. Только теперь она уже знала: он боится не просто людей. Он боится тех моментов, когда взрослые делают вид, что его не существует, хотя говорят именно о нём.

Она взяла со стола салфетку, стряхнула невидимые крошки и спокойно сказала:

— Тогда королевству стоит подождать ещё пять минут. Его наследник не закончил завтрак.

Каорель медленно перевёл на неё взгляд.

— Вы смелы для женщины, чьё положение решается милостью.

— Нет, — ответила Яссена. — Я просто рядом с ребёнком, которого все торопятся куда-то вести, но никто не спросил, готов ли он идти.

— Наследников не спрашивают о готовности.

— Тогда неудивительно, что они вырастают среди теней.

Тивира резко шагнула вперёд:

— Госпожа Лиргард!

Но Рейвард поднял руку.

И снова все замолчали.

Король смотрел не на Яссену. На сына. Мивель сидел за столом, маленький, бледный, с недоеденной лепёшкой, деревянной птицей и золотой чешуйкой, которую столько взрослых готовы были превратить в доказательство, приговор или государственную проблему. А он был ребёнком. Просто ребёнком, который хотел, чтобы огонь не сердился.

— Пять минут, — сказал Рейвард.

Каорель чуть заметно напрягся.

— Ваше Величество…

— Пять минут, регент.

Мивель медленно взял последний ломтик груши.

Яссена села рядом, не слишком близко, чтобы не унизить его заботой перед чужими, и не слишком далеко, чтобы он помнил: она здесь. Эмма тихо выпрямила ворот его жилета. Молодой слуга принёс влажное полотенце для рук и вдруг сделал это без прежней робости, словно простое разрешение заботиться вернуло ему профессию.

Эти пять минут были маленькими.

Но в них впервые за утро не было крика, замков и приказов.

Когда Мивель закончил, Яссена помогла ему вытереть пальцы, поправила жилет и аккуратно закрепила деревянную птичку на шнурке у него на груди. Получилось не игрушка в руках, а знак. Неровный, странный, с обломанным крылом, но его собственный.

— Готов? — спросила она тихо.

Мивель посмотрел на дверь. Потом на очаг. Потом на отца.

— Если Се-на пойдёт рядом.

Каорель усмехнулся:

— Совет не место для кормилиц.

— Сегодня, — сказал Рейвард, не повышая голоса, — эта кормилица идёт рядом с наследником.

Тивира побледнела уже открыто.

Яссена опустила голову, пряча слишком быстрый вдох. Она не победила. До победы было далеко, смешно даже думать об этом. Её просто пустили в следующий коридор, где опасностей наверняка было больше, чем в детской башне.

Но Мивель потянулся к ней рукой.

И когда она взяла его ладонь, золотая чешуйка под её пальцами снова стала тёплой.

За окнами детской башни серый утренний свет вдруг дрогнул, словно дворец моргнул после долгого сна.

А у самой двери, в складке ковра, куда почти никто не смотрел, Яссена заметила вторую тонкую полоску темноты.

Она не шевелилась.

Пока.

Вторая полоска темноты лежала у самой двери так тихо, будто притворялась частью узора на ковре.

Яссена заметила её только потому, что уже начала смотреть не туда, куда смотрели все. Придворные видели короля, регента, наследника, нарушение порядка и женщину, которую ещё недавно должны были вывести за ворота. Мивель видел дверь в большой зал, где его будут оценивать. Тивира видела угрозу своей власти в детской башне. Каорель, кажется, видел только расстановку фигур на доске, где ребёнок был не мальчиком, а правом на будущий трон.

А Яссена смотрела на пол.

В прежнем пансионе пол говорил честнее людей. Если у постояльца мокрые следы у двери — значит, пришёл с улицы, но почему-то уверяет, что всю ночь спал. Если под столом крошки только у одного стула — значит, ребёнок ел тайком, а не “совсем ничего не хотел”. Если коврик у порога сдвинут на палец — кто-то выходил ночью и не хотел, чтобы это заметили.

Здесь ковёр у двери не был сдвинут.

Зато тонкая тёмная полоска легла поперёк порога так аккуратно, будто кто-то нарочно провёл по нему холодным пальцем.

Мивель стоял рядом, уже умытый, с поправленным жилетом и деревянной птичкой Искрой на шнурке у груди. Он держался лучше, чем несколько минут назад, но Яссена чувствовала, как его ладонь в её руке то сжимается, то немного отпускает. Не от каприза. От борьбы. Ребёнок собирал себя по кусочкам, как маленькую башню из деревянных брусков, которую взрослые вот-вот снова заденут локтем и назовут это необходимостью.