Когда он вошёл в меня — медленно, до боли осторожно — я вцепилась в его плечи. Ногти оставили следы на коже.

— Больно? — спросил он хрипло.

— Нет. Страшно.

— Чего?

— Что это закончится.

Он поцеловал меня в лоб. Не в губы. В лоб — как ребёнка, как женщину, как единственную.

— Не закончится, — сказал он.

И мы оба знали, что он врёт.

Но в тот момент мне было плевать.

Я двигалась в такт с ним. Теряла себя. Находила заново — в каждом толчке, в каждом вздохе, в том, как его пальцы вплетались в мои волосы, сжимали, тянули — достаточно сильно для удовольствия, достаточно мягко, чтобы не разрушить.

Он кончил первым.

Я следом — с криком, который задушила в его плече.

И мы лежали на холодном полу, на спутанной одежде, среди запаха секса и воска от свечей, которые давно догорели.

— Это была ошибка? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Но я хочу повторить. Сразу. Сейчас.

Он засмеялся. И я поняла, что люблю его.

Не за план. Не за месть.

За этот смех — редкий, как снег в апреле.

Мы уснули там же — на полу, прижавшись друг к другу, накрывшись моим пальто. Я проснулась от того, что чья-то рука гладила мои волосы.

— Который час? — спросила я, не открывая глаз.

— Шесть утра. Ещё темно. Спи.

— Не могу. Холодно.

Он притянул меня ближе. Накинул ещё и свой пиджак сверху. Стало теплее. И теснее. И правильнее, чем было правильно когда-либо.

— Ты не жалеешь? — спросил он в мою макушку.

— А должен жалеть?

— Я не знаю, что мы делаем, Мира. Я знаю, для чего я проснулся сегодня утром — чтобы уничтожить Монику. А для чего я проснусь завтра? Ради тебя? Ради нас? У нас нет "нас". У нас есть месть и постель.

— Достаточно, — ответила я.

— Недостаточно.

Он отстранился. Сег, прислонившись спиной к роялю. В полумраке его лицо выглядело старым. Не морщинами — тяжестью.

— Моника знает, — сказал он. — Она вчера звонила. Спрашивала, где я. Я сказал "на встрече". Она сказала: "С Мирой?".

Я села.

— Откуда она узнала?

— Не знаю. Но она знает. И если ей известно, что мы здесь были, то, возможно, она расскажет Кириллу. А Кирилл…

— Кирилл ничего не сделает, — перебила я. — Он трус. Он будет злиться, но бояться потерять её больше, чем меня.

— Уверена?

— Да.

Я не была уверена.

Но в отношениях с Аскольдом я научилась одному: иногда ложь важнее правды. Потому что правда — это холодный пол галереи в шесть утра. А ложь — его руки, которые снова держат меня, хотя он только что обещал отстраниться.

Мы оделись молча. Молча вышли на улицу. Молча сели в его машину — он настоял, что отвезёт меня домой.

У моего подъезда я задержалась. Посмотрела на него. На тени под глазами. На то, как сжимает руль.

— Зайдешь? — спросила я.

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что если я зайду, то не уйду до понедельника. А мне нужно кое-что сделать.

— Что?

— Поговорить с Моникой. По-настоящему. Без планов. Без "Клуба". Я хочу посмотреть ей в глаза и сказать, что знаю всё.

— Она разозлится.

— Пусть. Мне надоело ждать.

— Аскольд, не делай этого без меня, — попросила я. — Вместе мы сильнее.

Он долго смотрел в лобовое стекло. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты права, — кивнул он. — Вместе. Завтра. В восемь вечера. Ресторан "Север-2". Там, где всё началось.

Моё сердце пропустило… не пропустило, нет — сделало кульбит. Больно ударилось о рёбра и замерло в ожидании.

— Там будет Кирилл? — спросила я.

— Возможно. Но это неважно.

— Что важно?

— Что мы придём как есть. Как те, кого они предали. Без масок. Без ролей.

Я кивнула.

Не потому, что была готова.

А потому, что если сейчас отказаться, то весь предыдущий месяц — все слёзы, вся ненависть, вся эта безумная ночь на холодном полу — превратятся в фарс.

А я не могла позволить своим страданиям оказаться фарсом.

Я вышла из машины. Не оглядываясь. Слышала, как мотор урчит на холостых — он ждал, когда я войду в подъезд.

Я вошла.

Не потому, что была сильной.

А потому, что за моей спиной теперь кто-то был.

И этот кто-то не даст мне упасть.

По крайней мере, я хотела в это верить.

«Север-2» встретил нас люстрами и запахом денег.

Я надела красное платье.

Не для него. Для неё.

Чтобы она видела — я не та серая мышь, которую бросили. Я — та, кого мужчины выбирают, когда устают от роскоши. Тело под тканью помнило руки Аскольда, и эта память делала мою походку другой. Более плавной. Более опасной.

Мы вошли вместе. Не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезла бы даже ложь.

Столик — в углу, но с обзором на весь зал. Моника уже сидела. Одна. В чёрном. С бокалом белого вина, которое она не пила — просто крутила в пальцах.

Кирилл появился через пять минут. С опозданием. С цветами — для неё. Я видела, как его лицо вытянулось, когда он заметил меня. А потом — Аскольда.

— Что это? — спросил Кирилл, останавливаясь у столика. Голос — тонкий, не тот, которым он брал кредиты и подписывал договоры. Это был голос мальчика, которого поймали на краже печенья.

— Это финал, — ответил Аскольд, не предлагая сесть. — Садись. Разговор будет долгим.

Моника не смотрела на мужа. Она смотрела на меня. И в её глазах было не удивление. Не ненависть. Только одно.

Усталость.

Такая же, как у меня. Как у всех, кто слишком долго играл в чужих спектаклях.

— Ты спишь с ним? — спросила она меня напрямую.

— А ты спала с ним? — я кивнула на Кирилла.

Она промолчала.

— Ответь, — Аскольд сел напротив жены. Положил руки на стол — спокойно, расслабленно. Как человек, который не боится проиграть, потому что ему уже нечего терять. — Ты спала с ним?

— Да, — сказала Моника.

Просто. Без истерики.

И в этой простоте было больше пощёчины, чем в любом скандале.

Кирилл побагровел.

— Ты что несёшь? — зашипел он. — Какой сон? Она моя любовница уже полгода. Мы собирались…

— Что? — Аскольд приподнял бровь. — Убежать в закат? На мои деньги, которые она выводила через твои счета? Хороший план. Жаль, что вы оба идиоты — не проверили, что я уже полгода знаю каждый ваш шаг.

Тишина.

Ресторан гудел вокруг — звон посуды, смех, чужая жизнь. А в нашем углу мир рассыпался на куски.

Я смотрела на Кирилла. На мужчину, который четыре года был моим всем. А теперь выглядел как нашкодивший щенок. Жалкий. Ничтожный.

Я думала, что почувствую торжество.

Вместо этого почувствовала пустоту.

— Зачем вы нас позвали? — спросила Моника. Голос — хриплый, будто она плакала перед выходом. — Унизить? Полюбоваться?

— Да, — ответил Аскольд. — Но не только. Мы хотим предложить сделку.

— Какую? — Кирилл сел — скорее упал на стул.

— Ты отдаёшь Мире всё, что ей положено по браку — квартиру, компенсацию, бизнес, который вы открыли вместе. — Аскольд говорил ровно, как зачитывал условия контракта. — Ты, Моника, подписываешь бумаги о разводе с отказом от всех претензий к моему имуществу. И вы оба уезжаете из города. Навсегда.

— А если мы откажемся? — Кирилл попытался усмехнуться, но вышло жалко.

— Тогда завтра утром в полицию и налоговую улетят все документы, которые собрала Женя. Отмывание денег, мошенничество, попытка подлога. Срок — большой. Очень большой.

— Ты не посмеешь, — выдохнула Моника.

— Посмею, — Аскольд взял мою руку. Сжал. Не для неё — для меня. Чтобы я знала: он не один.

— Я всё равно люблю тебя, — вдруг сказал Кирилл. Мне. Смотрел при этом на Монику — та отвернулась.

— Нет, — ответила я. — Ты любишь только себя. Я была удобной. Она — новой игрушкой. А теперь обе стали неудобными. Вот и вся любовь.