— Почему не сработало? — спросила я.

— Потому что ваш бывший Кирилл — самоуверенный идиот. Он потратил часть денег на недвижимость для Моники, не задекларировав сделку. Налоговая заметила. Аскольд узнал. И начал копать.

Я смотрела на красные линии на схеме и думала: как легко чужая жадность становится твоим спасением?

— Что теперь? — Катя закурила прямо в помещении, никто не возразил.

— Теперь мы наносим удар, — сказала я.

И впервые за долгое время я не играла роль. Не притворялась сильной. Не копировала чужие интонации.

Я просто знала, что делать.

План был простой, как нож.

Моника не знает, что Аскольд в курсе её махинаций. Она думает, он подозревает об измене — и только. А мы сделаем так, чтобы она поверила: он собирается не разводиться, а мстить. И единственный способ спасти себя — сдать Кирилла.

Но Кирилл, узнав о её предательстве, сделает то, что умеет лучше всего: уничтожит её репутацию, выставив шантажисткой.

Они съедят друг друга.

А мы просто нальём вина и посмотрим.

«Просто».

Смешное слово.

Особенно если учесть, что в центре этого плана стояла я. Потому что именно я должна была войти в доверие к Монике. Втереться в её круг. Подружиться. Стать той самой подругой, которая потом воткнёт нож в спину.

— Ты не можешь, — сказала Лера, когда я озвучила свою роль. — Ты ненавидишь её. Она это почувствует.

— Она почувствует то, что я захочу ей показать, — ответила я. — Я четыре года притворялась, что счастлива с мужчиной, который перестал меня хотеть. Ещё один спектакль — не проблема.

Алина посмотрела на меня с той взрослой грустью, которая не идёт её молодому лицу.

— Дело не в спектакле, Мира. Дело в том, что ты можешь поверить в собственную ложь.

Я отмахнулась.

Зря.

Моника оказалась… обычной.

Я ожидала стерву с клыками, вампиршу в человеческом обличье, женщину, у которой вместо сердца — ледяной куб. А она пила латте с кокосовым молоком, носила смешные носки с единорогами и переживала, что кот набрал лишний вес.

Мы «случайно» встретились в йога-студии, где она занималась по средам. Информацию дал Аскольд — он знал всё. Её расписание, любимые блюда, размер обуви, марку презервативов, которую она предпочитала (эта деталь заставила меня выпить стакан воды залпом, хотя я не хотела пить).

— Вы новенькая? — спросила она, когда я оказалась на соседнем коврике.

— Да, посоветовали эту студию.

— Отличный выбор. Преподаватель — волшебник.

Она говорила легко. Свободно. Как человек, у которого нет скелетов в шкафу. По крайней мере, таких, которые могли бы ожить.

После занятия она сама предложила выпить кофе.

Я согласилась.

Мы сидели в маленькой кофейне, и я слушала её голос — мелодичный, чуть с хрипотцой, как у певиц джазовых клубов. Она рассказывала о работе (фитнес-тренер), о коте (Барни), о том, что не любит готовить и что её муж (пауза, слишком короткая для настоящей нежности) «очень занят».

— А вы замужем? — спросила она, делая глоток.

— Разведена. Недавно.

— Мне жаль.

— Мне — нет.

Она посмотрела с интересом. Без жалости. Без того снисходительного «бедняжка», от которого хочется ударить в ответ.

— Почему?

— Потому что быть одной лучше, чем быть с тем, кто тебя не выбирает.

Моника опустила взгляд в чашку.

На секунду.

Всего на секунду.

Но я успела увидеть в её глазах то же самое. То, что пряталось за улыбкой, за носками с единорогами, за занятым мужем.

Сомнение.

Она тоже не была уверена, что её выбрали по-настоящему.

И эта секунда стоила всего плана.

Потому что в тот момент я почти её поняла.

Почти.

А потом вспомнила фотографию в портфеле. Её губы на его шее. И то, как легко она встретила мой взгляд в ресторане — без тени вины.

Почти.

Это слово убивает чаще, чем ненависть.

Вечером я позвонила Аскольду.

Не в «Клуб». Лично.

— Она не монстр, — сказала я в трубку. — Она просто женщина. Обычная. Пустая. Таких миллион.

— Монстры не носят рога, Мира, — ответил он тихо. — Они носят чужие улыбки.

Я хотела спросить: «А вы? Вы носите чужую улыбку?» Но не спросила.

Потому что боялась ответа.

Через неделю случилось то, чего я не планировала.

Ужин.

Моника пригласила меня в гости. Сказала, что её мужа не будет (он в командировке, да), что мы просто посидим, посмотрим кино, выпьем вина.

Я согласилась, потому что так требовал план.

Я пришла с бутылкой красного, с улыбкой на сто ватт и с микрофоном в серьге — Женя настаивала, «для страховки».

Их квартира оказалась такой же, как она: уютной, дорогой и безликой. Дизайнерский ремонт, идеальный порядок, ни одной личной вещи. Как в отеле, где останавливаешься на одну ночь и не хочешь запоминать.

Мы пили вино. Она смеялась над своими историями о клиентах в фитнес-клубе. Я смеялась в ответ. Играла роль.

А потом раздался звонок в дверь.

Моника пошла открывать.

И я услышала его голос.

Низкий. С хрипотцой.

Голос Аскольда.

— Привет. Командировку отменили. А это кто?

Я встала с дивана.

Моника сжимала дверную ручку с такой силой, что костяшки побелели. Её улыбка — та самая, уверенная — треснула.

Но не рассыпалась.

— Это Мира, — сказала она, пропуская его в гостиную. — Моя новая подруга.

Аскольд посмотрел на меня.

В упор.

С тем самым выражением, от которого внутри всё переворачивается. Холодный. Чужой. Опасный.

Я знала этого человека. Мы строили планы. Делились тайнами. Он видел меня на пороге в халате без макияжа.

Но сейчас он смотрел на меня так, будто видел впервые.

И будто ненавидел.

— Подруга? — переспросил он, проходя в гостиную. Снял пальто, бросил на спинку стула. Жест — собственнический. Демонстративный. — Ты никогда не приводила подруг, Моника.

— Всегда есть первый раз, — я улыбнулась той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом. Искренней. Беззащитной. Дурацкой.

Аскольд налил себе вина. Не спросил разрешения. Сделал большой глоток, не чокаясь.

— За знакомство, — поднял он бокал.

Мы чокнулись.

Стекло звякнуло слишком громко в тишине, которая повисла между нами троими.

Моника переводила взгляд с меня на него и обратно. Как загнанный зверёк, который не понимает, с какой стороны клетки ждать удара.

Она не знала, что мы знакомы.

Она не знала, что её муж и любовница её любовника пьют вино в её гостиной, играя в незнакомцев.

Она не знала, что спектакль только начался.

А я вдруг осознала одну страшную вещь.

Аскольд не просто играл.

Он смотрел на меня так, будто я была его личной местью. И эта роль — не роль. Это — правда.

И мне это, чёрт возьми, нравилось.

Вино оказалось отвратительным.

Слишком сладким, с привкусом искусственной клубники — ровно то, что Моника считала «изысканным». Я пила мелкими глотками, чтобы не морщиться, и чувствовала, как алкоголь расходится по телу липким теплом. Не тем, которое расслабляет. Тем, которое делает опасные мысли слишком доступными.

Аскольд сидел напротив меня в кресле, развалившись с такой наглой непринуждённостью, будто это его пригласили в гости, а не он ворвался без предупреждения. Одной рукой крутил бокал, другой — рассеянно гладил подлокотник. Кожаный. Дорогой. Как и всё в этой квартире.

Моника суетилась на кухне — слышно было, как звенят тарелки, как она переставляет что-то с места на место, пытаясь взять паузу. Набрать воздуха. Придумать, как объяснить мужу, почему в его отсутствие у неё в гостях сидит незнакомая женщина.

— Вы давно знакомы? — спросил Аскольд. Тон — нейтральный, как у врача на приёме. Но глаза — нет.

— Третью неделю, — ответила я. — Йога.