— Слухи, что Аскольд сам собирает компромат на любовников жены. Что он ждёт. И что у него есть свой план.

В тишине зазвонил мой телефон.

Неизвестный номер.

Я взяла трубку, не спрашивая «алло». Просто молчала.

— Вы Мира? — голос. Низкий. С хрипотцой, как у человека, который много курит и мало спит. Или много спит с теми, с кем не надо.

— А вы кто?

— Тот, кто поможет вам уничтожить его. Но не по телефону. Через час. В галерее «Чёрный квадрат». Приходите одна.

— Почему я должна вам верить?

Пауза. Тактичная. Опасная.

— Потому что я знаю, что вы тоже его бросили. Только не трое детей, не ипотека и не измена. А кое-что другое.

Я сбросила вызов.

Руки тряслись. Не от страха. От предвкушения.

Лера смотрела на меня с тревогой. Катя — с интересом. Женя — с пониманием. Алина — с тем самым страхом, который я чувствовала год назад, когда впервые переступила порог этого бара.

— Куда ты? — спросила Лера.

Я надела пальто. Застегнула пуговицы медленно, каждое движение — как прощание.

— На охоту.

Галерея «Чёрный квадрат» располагалась в переулке, где даже фонари светили как-то неохотно, словно стеснялись своего долга перед городом.

Я пришла ровно к назначенному часу. Без девяти.

Пунктуальность — это способ сказать миру: я контролирую ситуацию. Даже когда не контролирую ничего. Даже когда внутри всё трясётся, как студень в дешёвой столовой.

Дверь оказалась открыта.

Внутри пахло масляной краской, деньгами и чем-то ещё. Неуловимым. Тем, что бывает в местах, где люди играют в искренность, но никто не знает правил.

Экспозиция была почти пустой. Несколько полотен на стенах — абстракция в тёмных тонах, больше чёрного, чем цвета. Посередине зала — рояль. Чёрный. Лакированный. С закрытой крышкой, на которой лежала единственная алая роза.

— Вы пунктуальны.

Голос ударил со спины. Я не обернулась сразу. Выдержала паузу. Три удара сердца.

— Я не люблю ждать.

— Это мы поняли. Вы ведь не стали дожидаться его объяснений в ресторане. Просто оставили портфель и ушли.

Вот тут я повернулась.

Он стоял в трёх метрах. Слишком далеко для рукопожатия, слишком близко для бегства. Чёрный свитер с высоким воротом, брюки цвета угля, на ногах — никаких дурацких лоферов, нормальные ботинки. Следы дождя на плечах. Он шёл пешком.

Лицо… если бы я встретила его на улице, подумала бы: «Этот человек знает что-то, чего не знаю я». Не красивое в привычном смысле. Скорее запоминающееся. Резкие скулы, нос с лёгкой горбинкой, губы — тонкие, сжатые в линию, которая не обещает улыбки. Глаза серые. Нет, неправильно. Глаза цвета намокшего асфальта под фонарём. Те, что не отражают свет — впитывают.

— Вы Аскольд? — спросила я, хотя знала. Конечно знала. Женя показала фото. Но фото врали. На них он выглядел как успешный бизнесмен, муж изменницы, выдохшийся превентор. Вживую — как волк, который пришёл не жаловаться, а договариваться о территории.

— Вы не удивлены. — Он сделал шаг вперёд. Метр. И ещё. Теперь нас разделяла только роза на рояле.

— А должна?

Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка. Тик человека, который сталкивается с тем, что его не боятся. Или боятся, но не подают вида.

— Обычно женщины, с которыми я встречаюсь при таких обстоятельствах, либо плачут, либо угрожают. Вы не делаете ни того, ни другого.

— Я делаю третье. — Я сняла пальто, повесила на спинку ближайшего стула. Под ним оказалось платье — простое, чёрное, с открытой спиной. Не для соблазнения. Для температуры. В галерее было слишком жарко. Или это он так действовал.

— Слушаю.

— Я хочу, чтобы он потерял всё. Не просто деньги. Репутацию. Будущее. Монику. Особенно Монику. — Я говорила ровно, как на собеседовании, хотя пульс стучал в висках. — Вы можете это дать?

Аскольд подошёл к роялю. Провёл пальцем по лепестку розы. Осторожно. Почти нежно. Как гладят любимую вещь, которую боятся сломать.

— Я могу дать вам больше. Я могу дать вам его голову на блюде. Вопрос — сколько вы готовы заплатить?

— У меня нет денег.

— Деньги меня не интересуют.

Я молчала. Внутри разгоралось что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Как глинтвейн с виски. Как обещание боли.

— Что тогда?

Он повернулся ко мне вполоборота. Свет упал на его лицо по-другому, и я вдруг увидела усталость. Глубокую. Не ту, что проходит после отпуска. Ту, что живёт в костях.

— Правда, Мира. Я хочу услышать правду о том, почему вы действительно ушли от него. Не про измену. Про то, что случилось за две недели до этого.

Я замерла.

Потому что никто не спрашивал. Ни подруги, ни психолог, ни женщины из клуба. Все думали — измена, Москва, девочка с губами. Классика. А правда была…

— Это неважно.

— Это важно.

— Для кого?

— Для меня.

Воздух стал вязким.

Я могла развернуться и уйти. Сказать, что он псих, что я не стану играть по его правилам, что найду другой способ. Но я пришла не за способом. Я пришла за уничтожением.

И иногда чтобы уничтожить врага, нужно сначала раздеться перед союзником.

Не физически.

Душой.

— За две недели до того, как я узнала про Монику, я потеряла ребёнка, — сказала я ему в спину. — Его ребёнка. На восьмой неделе. Он даже не заметил, что я два дня не выходила из ванной. А когда сказала — спросил, точно ли от него.

Тишина.

Роза упала с рояля.

Аскольд обернулся. И я впервые увидела его настоящие глаза. Не впитывающие свет. Горящие.

— Теперь я знаю всё, что нужно, — сказал он тихо. — Начинаем завтра.

Он не провожал меня до двери. Не предлагал кофе, не спрашивал, как я доберусь. Просто стоял у рояля, сжимая упавшую розу так, что шипы, должно быть, впились в ладонь.

Я вышла на улицу с ощущением, что меня обокрали.

Не в плохом смысле. В том, когда вор оставляет взамен что-то тяжёлое и чужое. Положит в карман — и иди живи с этим.

Я не знала, что именно он забрал. Часть страха? Остатки иллюзий? Или ту самую грань, за которой начинается «безопасно»?

Домой ехала на такси, смотрела на огни, но не видела их.

Пальцы сами набрали сообщение в чат «Клуба»:

«Встретилась с куратором. Это Аскольд. Муж Моники».

Ответы пришли через сорок секунд.

Лера: «Ты серьёзно?»

Катя: «Ох ты ж…»

Женя: «Я же говорила. Он в игре глубже, чем мы думали».

Алина: «Мира, будь осторожна».

Будь осторожна.

Смешно. Я перестала быть осторожной в тот момент, когда увидела его губы на её шее. С тех пор я только падала. Вниз, вбок, в новые постели, в бутылки, в рабочие переработки до трёх ночи.

Разница была в том, что теперь я падала с открытыми глазами.

На следующее утро в дверь позвонили ровно в восемь.

Не курьер. Не соседка. Он.

Стоял на пороге с чёрной папкой в руке, в том же свитере, но без верхней одежды. Будто живёт этажом ниже и просто поднялся на кофе.

— Вы не спросили, где я живу, — сказала я, опираясь плечом о косяк. Волосы в пучке, лицо без макияжа, халат. Пусть видит. Мне надоело играть в безупречных женщин.

— Мне не нужно спрашивать. Мне достаточно знать, что вы проснулись.

— Откуда вы знаете, что я не сплю до обеда?

— У вас под глазами синяки, которые не берёт тональный, на кухне остывший кофе уже четыре часа, а на тумбочке в спальне — открытый ноутбук с отчётом, который вы не дописали вчера в три ночи. Вы не спите до обеда, Мира. Вы вообще почти не спите.

Я моргнула.

Он не заходил в спальню. Он не мог видеть ноутбук. Так откуда?

— Вы следите за мной?

— Нет. Просто я тоже не сплю по ночам. И знаю, как выглядит человек, который перестал верить в сны.

Он переступил порог без приглашения.

Я могла бы возразить. Могла бы упереться рукой в его грудь, сказать «выходите». Но он пах так, что язык отказался подчиняться.