— Идеалист. Романтик в шкуре циника.

— А ты — та, кто боится собственных желаний.

Мы смотрели друг на друга. Фотографии на стенах смотрели на нас. Город снаружи шумел — далёкий, равнодушный.

— Я боюсь не желаний, — сказала я наконец. — Я боюсь того, что после них остаётся.

— Что?

— Пустота. Как после Кирилла. Только хуже, потому что ты не похож на него. Ты — тот, кого нельзя разлюбить по инструкции.

Аскольд шагнул ко мне. Один шаг. Его рука легла на мою щёку — невесомо, как лист бумаги. Кончики пальцев обожгли холодом.

— Тогда не разлюбливай, — прошептал он.

И убрал руку.

— Я подожду, — сказал он громче, отступая. — Сколько понадобится.

— А если Моника всё узнает раньше? Если она расскажет Кириллу, что мы встречаемся? Не фиктивно. А так.

— Пусть узнаёт. Я устал врать.

— Но план…

— К чёрту план. — Он взял меня за подбородок — жёстко, властно, так, что я не могла отвернуться. — Ты сказала, я дурак. Да. Я дурак, который готов сжечь всё, что строил полгода, ради одного вечера с тобой. Но только если ты скажешь, что тоже готова.

Я молчала.

Потому что если бы открыла рот, сказала бы «да».

А «да» означало бы конец. Всего. Нашей холодной войны. Наших ролей. Нашей безопасности.

«Да» означало бы, что я падаю. По-настоящему. И он не поймает.

Он будет падать рядом.

А снизу — скалы.

Или ничего.

— Я не готова, — выдавила я.

Он отпустил подбородок. Кивнул. Один раз. И отвернулся к стене с фотографиями.

— Тогда иди, Мира. Пока я не передумал и не запер дверь.

Я пошла.

Спотыкаясь о собственную трусость. Сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.

Я вышла на улицу.

Сделала три вдоха.

И поняла, что ненавижу его сильнее, чем Кирилла.

Потому что Кирилл просто разбил мне сердце.

А Аскольд заставил меня добровольно от него отказаться.

И это было хуже.

Во сто крат хуже.

Я не спала трое суток.

Не в смысле «бессонница мучила». В смысле — боялась закрыть глаза. Потому что стоило мне провалиться в темноту, как приходил он. С серыми глазами, с руками, которые помнили мою талию, с голосом, шепчущим:

«я подожду»

.

Я просыпалась в холодном поту, сжимая простыни, и ненавидела свою постель за то, что в ней не пахло им.

На четвёртый день Женя прислала сообщение: «Моника была у частного детектива. Она что-то заподозрила».

Я ответила: «Знаю».

Я не знала. Просто хотела, чтобы отстали.

«Клуб» распался на два лагеря. Лера и Катя считали, что меня пора отстранить, пока я не разрушила всё. Женя и Алина держали мою сторону — из лояльности или из жалости, уже не важно.

Я чувствовала себя бомбой с часовым механизмом, который завёлся в тот вечер, когда Аскольд поцеловал меня у стены. Тиканье становилось громче с каждым днём.

В пятницу вечером я поехала в галерею «Чёрный квадрат».

Не звонила. Не предупреждала.

Просто пришла.

Он сидел на полу у рояля, прислонившись спиной к ножке. В руке — пустой стакан. На рояле — новая роза. Красная. Как кровь, как запрет, как всё, что мы оба не смели произнести вслух.

— Ты не спал, — сказала я вместо приветствия.

— Ты тоже.

Он не спросил, как я здесь оказалась. Не удивился. Будто знал, что придёт момент, когда мы перестанем прятаться за планами и сведёшь счёты.

Я села рядом. Не слишком близко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его плеча — через ткань свитера, через воздух, через всё, что между нами было и чего не могло быть.

— Я не выдержу, Аскольд, — сказала я. Впервые назвала его по имени — не «вы», не «куратор». Просто —

Аскольд

Оно обожгло язык, как горячий чай. — Я не выдержу этой игры. Той, где мы враги, но хотим друг друга. Где мы союзники, но не можем прикоснуться. Я не железная.

— Я знаю, — он повернул голову, и в полумраке его глаза светились тем особенным светом, который бывает у людей, которые давно не видели солнца. — Я тоже не железный, Мира. Я просто хорошо это скрываю.

— Тогда почему мы не можем?

— Потому что если мы начнём — мы не сможем остановиться. А у нас обоих есть обязательства. Я должен закончить с Моникой. Ты — с Кириллом. И пока это не кончится, мы будем только мешать друг другу.

— Или помогать.

Он замер.

Мои слова повисли в воздухе, как бритвы. Острые. Опасные. Готовые порезать любого, кто пошевелится.

— Что ты предлагаешь? — спросил он после долгой паузы.

— Объединиться. По-настоящему. Не как куратор и исполнитель. Как… — я запнулась. Слово застряло в горле. — Как команда.

— Команда?

— Пара, которая вместе идёт к цели. Если Моника узнает, что мы вместе — не фиктивно, — это ускорит её реакцию. Она поймёт, что проигрывает по всем фронтам. И сделает ошибку.

Аскольд поставил стакан на пол. Медленно повернулся ко мне всем телом. Теперь мы сидели лицом к лицу. Расстояние — одно дыхание.

— Ты хочешь использовать наши отношения как оружие, — сказал он не вопросом. Констатацией.

— Я хочу перестать врать себе, — ответила я. — Я хочу тебя, Аскольд. И я не знаю, любовь это, зависимость, гормоны или просто усталость быть одной. Но я хочу. И если это сломает план — к чёрту план. Мы придумаем новый.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Семь. Четырнадцать. Двадцать один.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет.

— Этого достаточно.

Он поцеловал меня первым.

Но на этот раз не у стены, не в пьяной спешке, не как беглец, который боится, что его поймают. Медленно. Вкусно. Так целуют, когда готовы умереть за этот момент.

Его ладонь легла на мою шею — не сжимала, просто держала. Как держат хрупкую вещь, которая может рассыпаться от неосторожного движения. Вторая рука скользнула под мою куртку, потом под свитер — кожа к коже, и я выдохнула прямо в его рот от этого контраста: его пальцы ледяные, моё тело горячее.

— Холодный, — прошептала я.

— Я всегда холодный, Мира. Ты согреешь меня?

Вместо ответа я потянула его свитер вверх. Он помог снять — одним резким движением, будто срывал пластырь. Его торс оказался не таким, как я представляла. Не рельефный, как у качков из инстаграма. А жилистый, смуглый, с дорожкой тёмных волос, уходящей за ремень брюк. И шрамы. Три тонкие белые линии на левом боку — старые, гладкие на ощупь.

— Что это? — спросила я, касаясь пальцами.

— Аппендицит, — усмехнулся он. — Не всё на свете драма, Мира.

Я засмеялась. Впервые за долгое время — настоящим смехом, без горечи. Он подхватил его, накрыл мои губы своими, и мы вместе упали на пол галереи. Прямо на паркет, пахнущий мастикой и тишиной.

Рояль нависал над нами чёрной глыбой. Роза упала со своего места и лежала теперь рядом с моей головой — алая на тёмном дереве.

Его руки изучали меня так, будто запоминали наизусть. Каждый сантиметр. Каждый изгиб. Он раздевал меня медленно — пуговица за пуговицей, молния за молнией. Не срывая, не торопясь. Как будто мы были не в пустой галерее посреди ночи, а в спальне, и у нас впереди — вечность.

— Я хочу запомнить, — сказал он на мой немой вопрос.

— Что?

— Как ты выглядишь, когда ещё моя. Потому что потом… потом может случиться всё что угодно.

— Пессимист, — выдохнула я, когда его губы коснулись ключицы.

— Реалист.

Он спустился ниже. К ложбинке между грудями. К животу. К тому месту, где моё дыхание сбилось и разбилось на осколки.

— Аскольд, — предупреждающе.

— Тише, — он поднял голову. И улыбнулся — той улыбкой, которая не была сталью. Была чем-то другим. Тем, что я никогда не видела на его лице.

Нежностью.

— Дай мне тебя увидеть.

Я закрыла глаза.

И мир исчез.

Остались только его руки, его губы, его дыхание — горячее на моём холодном теле. Остались звуки — наши общие, полузадушенные, неприличные для такого места, как галерея. Но галерея молчала. Фотографии на стенах тоже. Даже рояль, казалось, затаил дыхание.