Позволяла.

Потому что хотела не мести. Не плана. Не уничтожения Моники.

Я хотела его.

И это рушило всё, во что я верила последние полгода.

Он отстранился первым. Тяжело дыша. Лбом упёрся в мою стену — рядом с моим виском. Я чувствовала его пульс. Или свой — уже не различала.

— Это ошибка, — сказал он.

— Знаю.

— Мы не должны.

— Знаю.

— Но я всё равно вернусь, Мира.

Он выпрямился. Поправил свитер — жест, который должен был вернуть контроль, но только подчеркнул, как сильно он его потерял.

— Зачем? — спросила я в пустоту.

— Потому что ты — единственное, что имеет значение в этом чёртовом плане. Ты, не месть.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

А я сползла по стене на пол и сидела там до рассвета.

Слушая, как бьётся сердце.

И как в груди зарождается новая, более страшная боль, чем та, что оставил Кирилл.

Боль от того, что ты выбрала не того мужчину.

Или ровно того.

Именно того, кто уничтожит тебя первой, как только вы закончите с ней.

На следующей встрече я опоздала на час.

Лера сидела с каменным лицом. Катя курила в помещении, не обращая внимания на запрет — дым висел серой пеленой, как наши невысказанные обвинения. Женя даже не подняла головы от ноутбука, но пальцы замерли над клавишами. Алина вязала свой бесконечный шарф — он уже достиг размеров удава.

— У тебя был вчера Аскольд, — сказала Женя без интонации.

— Да.

— Он остался на двадцать минут. Ты отключила микрофон через десять.

— Да.

— Что случилось, Мира? — Лера подалась вперёд. Её глаза — серые, как у прокурора, который готов зачитать обвинение. — Вы поссорились? Или наоборот?

Я села на своё место. Налила виски. Не для храбрости — для ясности. В этом была ирония: я пила, чтобы мысли стали чёткими. Они становились. Слишком.

— Он меня поцеловал.

Тишина.

Даже Алина перестала вязать.

— И? — Катя выпустила дым в потолок.

— И я позволила.

— Ты позволила? — Лера вскочила. — Мира, ты с ума сошла? Он — муж той, против которой мы воюем! Если Моника узнает, план рухнет!

— Она не узнает.

— Откуда такая уверенность? От твоей способности хранить тайны? Ты только что рассказала нам.

— Вы — не Моника.

— А если мы решим, что это слишком рискованно? — Лера обвела взглядом комнату. — Девочки, я предлагаю голосование. Исключить Миру из «Клуба».

— Нет.

Это сказала Алина.

Тихо. Спокойно. Но так, что Лера замолчала.

— Мы здесь не для того, чтобы убивать друг друга, — продолжила Алина, откладывая спицы. — Мы здесь, чтобы убить его репутацию. И её. Кто она для Аскольда? Жена, которая его предала. Он имеет право быть с кем хочет. Даже с Мирой.

— Это не «быть с кем хочет», это — подставлять нас всех под удар! — не сдавалась Лера.

— А что, если она — его единственный шанс не сорваться? — Женя подняла голову. — Вы видели его глаза, когда он говорит о Монике? Он готов её уничтожить. Но такой человек теряет контроль. А Мира — его якорь. Если она уйдёт, он может наделать глупостей.

— Например, убить её? — спросила Катя без тени иронии.

Никто не засмеялся.

— Он не убийца, — сказала я.

— Ты уверена?

Я вспомнила его пальцы на своей талии. Жёсткие. Сильные. Контролирующие.

— Уверена, — соврала я.

Голосование не состоялось. Лера вышла из комнаты, хлопнув дверью. Катя затушила сигарету о блюдце и молча ушла следом. Остались мы трое: я, Женя, Алина.

— Спасибо, — сказала я Алине.

— Не за что. Я просто знаю, каково это — когда тебя исключают из единственного места, где ты чувствуешь себя своей.

Её история была самой короткой и самой страшной. Муж-адвокат, беременность, аборт под давлением. Она не сделала его — сбежала. Но вернуться домой уже не могла. Родители сказали: «сама виновата, нечего было связываться».

Женщины жестоки к женщинам. Это я знала всегда. Но иногда забывала, что «Клуб» — не исключение.

— Что теперь? — спросила Женя.

— Теперь мы продолжаем план, — сказала я. — Но вносим изменения. Моника должна узнать об изменах Аскольда.

— У него нет измен, — нахмурилась Женя. — Он чист. Я проверяла.

— Откуда ты знаешь? Следила?

— Нет. Но если бы были — я бы нашла.

— Сделай так, чтобы нашла. Фальшивую переписку. Фальшивое фото. Неважно. Она должна поверить, что он ей изменяет. С кем-то.

— С кем?

Я допила виски. Поставила стакан на стол. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле — чужая женщина с горящими глазами.

— Со мной, — сказала я. — Пусть думает, что я сплю с её мужем. Тогда она будет в ярости. И в ярости она предаст Кирилла быстрее, чем в здравом уме.

— А если она расскажет ему? — спросила Алина.

— Расскажет. И он придёт ко мне. Злой. Ревнивый. Готовый на всё. А я скажу ему, что это Моника первая начала — что она охотится за Аскольдом, потому что хочет его денег. Что их роман — только прикрытие. — Я усмехнулась. — Мужчины верят в заговоры быстрее, чем в искренность.

Женя покачала головой.

— Это опасно, Мира.

— Всё, что мы делаем, опасно.

— Я не про план. Я про тебя. Ты влюбляешься в него. И если продолжишь эту игру, то либо разобьёшь себе сердце, либо…

— Либо что?

— Либо разобьёшь чужое. По-настоящему.

Я не ответила.

Потому что знала: она права.

Но я уже перешагнула ту черту, за которой остановка равна смерти. Не физической. Душевной.

Если я сейчас отступлю, то останусь той Мирой, которая плакала на полу ванной. А я не хотела быть ею.

Я хотела быть той, кто сжигает мосты и идёт по углям.

Даже если в конце — пропасть.

Через два дня Аскольд пригласил меня в галерею.

Не «Чёрный квадрат» — другую. Маленькую, в подвале старого особняка, где пахло плесенью и деньгами, которые пытаются выглядеть скромно.

На стенах висели чёрно-белые фотографии. Люди в толпе, но каждый — один. Лица размыты, только фигуры — чёткие, как вырезанные из реальности ножницами.

— Это моя работа, — сказал он, показывая на снимок девушки, стоящей у края платформы метро. Она смотрела вниз, на рельсы. Не на поезд — в пустоту.

— Ты фотографируешь?

— Фотографировал. До.

— До чего?

— До того, как понял, что моя жизнь — не искусство. А цирк. С клоунами и тиграми-людоедами.

Он стоял ко мне вполоборота, и свет от единственной лампы падал на его профиль так, что тени залегали глубже, чем положено. Он казался высеченным из камня. Мрамора, который уже начал крошиться.

— Зачем ты меня позвал?

— Чтобы сказать: я не буду играть по твоему новому плану.

— Что?

— Я видел отчёт Жени. Фальшивые фото. Переписку. Ты хочешь, чтобы Моника думала, что между нами что-то есть.

— Потому что это сработает.

— Потому что ты хочешь, чтобы это было правдой, — он повернулся ко мне. — Ты хочешь, чтобы я действительно спал с тобой. Не понарошку. По-настоящему. И ты используешь план как оправдание.

Мои щёки вспыхнули. Я ненавидела его за то, что он видит насквозь. Ненавидела себя — за то, что он прав.

— А ты не хочешь? — спросила я в лоб.

— Хочу, — сказал он так спокойно, будто речь шла о погоде. — Но не так. Не в рамках спектакля. Если я лягу с тобой в постель, Мира, то только когда ты придёшь сама. Не из мести. Не из «назло ей». А потому что выберешь меня. Не как оружие. Как мужчину.

— А если я никогда не выберу?

— Тогда мы останемся союзниками. Всё, что было в твоей квартире, я сотру из памяти.

— Сотрёшь?

— Постараюсь.

Он врал.

Я видела это по его рукам — они дрожали. Едва заметно. Так дрожат пальцы курильщика без сигареты. Или мужчины, который хочет женщину, но отказывает себе в этом из принципа.

— Ты дурак, — сказала я.

— Может быть.