— Йога, — повторил он так, будто слово было неприличным. — А вы, значит, из тех, кто ищет душевного равновесия через растяжку?

— А вы из тех, кто ищет его через контроль?

Бровь дрогнула. На миллиметр. Этого хватило, чтобы я поняла: попала.

— Вы всегда такая прямая?

— Только с теми, кто не боится правды.

— А с теми, кто боится?

Я сделала ещё глоток. Вино казалось всё более мерзким, но я не могла остановиться. Нужно было чем-то занять рот, чтобы не сказать лишнего.

— С теми, кто боится, я вру. Красиво. Убедительно. У меня хорошо получается.

На кухне что-то упало. Моника выругалась — тихо, но отчётливо.

Аскольд усмехнулся. Не мне — ситуации. Или, может, нам обоим.

Он встал, прошёл на кухню. Я слышала приглушённые голоса: его — спокойный, её — напряжённый. Слова не разбирала, но интонации улавливала. Она оправдывалась. Он не верил.

Вернулись они вместе. Моника села рядом со мной на диван — слишком близко. Наши бёдра почти касались. Она взяла меня за руку — жест подруги, но я почувствовала в нём отчаянную потребность в союзнике.

— Аскольд, не будь занудой, — сказала она с той наигранной лёгкостью, которая должна была убедить всех, что ничего странного не происходит. — Мира — замечательная. Мы просто болтали.

— О чём?

— О жизни. О мужчинах. О том, какие они козлы.

Она засмеялась. Я засмеялась следом. Получилось фальшиво, но Моника не заметила — она слишком старалась убедить в первую очередь себя.

— О мужчинах? — Аскольд сел в кресло напротив, положил ногу на ногу. — И к какому выводу пришли?

— Что все они одинаковые, — ответила я раньше, чем Моника успела открыть рот. — До первого предательства.

Тишина.

Такая густая, что можно резать ножом для масла.

Моника вцепилась в мою руку. Её пальцы были холодными. Я чувствовала, как бьётся пульс на её запястье — быстрее, чем у бегуна на марафоне.

— Интересная теория, — Аскольд наклонил голову. — И часто вас предавали?

— Достаточно, чтобы перестать верить в исключения.

— Жаль. А я как раз думал, что вы — исключение.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Между нами сидела Моника, которая не понимала, что происходит. Которая чувствовала себя третьей. Лишней. Ненужной.

Ирония.

Она разрушила мой брак, а теперь сидела между мной и своим мужем, боясь, что я отниму у неё его.

Только она не знала, что он уже не её. Что он никогда не был её. Что Аскольд — не трофей, который можно украсть. Он — наказание.

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я, высвобождая руку. — Поздно уже.

— Останьтесь, — Аскольд поднялся. — Я провожу.

— Не нужно.

— Я настаиваю.

Моника вскочила следом. Её лицо стало пепельным — даже тональный крем не скрывал проступившей под ним бледности.

— Я сама провожу Миру, — сказала она твёрже, чем ожидала. — Ты устал с дороги, Аскольд. Отдохни.

Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что я поняла: он решает — устроить сцену сейчас или отложить на потом.

Выбрал второе.

— Хорошо, — кивнул он. — Приятно было познакомиться, Мира.

— Взаимно.

Мы с Моникой вышли в коридор. Она натянула пальто поверх домашнего платья — не застегнула, просто накинула, как плащ. Руки дрожали.

В лифте она молчала.

На улице — тоже.

Только когда мы отошли от подъезда на полквартала, она резко остановилась, повернулась ко мне. Глаза — мокрые, но злые.

— Ты знаешь его? — спросила она.

— В каком смысле?

— Не ври мне, Мира. Я видела, как вы смотрели друг на друга. Вы знакомы. Давно. Скажи правду.

Я замерла.

Ветер трепал её волосы — такие же ухоженные, как и вся она. Но сейчас в ней не было той уверенной хищницы из ресторана. Была женщина, которая чувствовала, как земля уходит из-под ног.

И мне следовало её добить.

Это был идеальный момент. Сказать: «Да, мы знакомы. И он ненавидит тебя так же, как ненавижу я. Ты разрушила две семьи, Моника. И теперь твоя рушится».

Но я не сказала.

Потому что увидела в её глазах тот же ужас, который чувствовала сама, когда смотрела на фотографию в портфеле.

— Мы не знакомы, — сказала я тихо. — Просто… он напомнил мне кое-кого.

— Кого?

— Того, кто тоже смотрел на меня как на чужую.

Моника всхлипнула. Один раз. Сорвалось — и она зажала рот ладонью, как ребёнок, который боится, что его услышат.

Я стояла и смотрела.

И ненавидела себя за то, что не чувствовала триумфа.

Дома я выпила.

Не вино — виски. Настоящий. Тот, что стоял в баре для гостей, которых я никогда не приглашала.

Сначала один. Потом второй. На третьем перестала считать.

Серьгу-микрофон отключила — пусть Женя слушает, как я молчу в четырёх стенах. Мне было плевать.

В голове крутилась одна и та же картинка: лицо Моники на тёмной улице. Не врага. Жертвы. Такой же, как я.

Но она не такая.

Она — та, кто выбрал чужую боль вместо своей скуки. Она могла не ложиться в постель к моему мужу. Могла сказать «нет». Не сказала.

Почему мне должно быть её жаль?

Потому что ты не чудовище, Мира, шепнул внутренний голос. Потому что ты знаешь, каково это — тонуть. И даже своим врагам не желаешь такой воды.

В дверь позвонили в половине первого.

Я не открыла бы, если бы не знала — кто это.

— Ты пьяна, — сказал Аскольд, переступая порог.

— Гениальный вывод. Шерлок Холмс отдыхает.

Он закрыл дверь за собой. Затем запер на замок. Два щелчка.

— Зачем ты пришёл?

— Потому что ты не ответила на сообщения. Потому что Женя сказала, ты отключила микрофон. Потому что… — он запнулся. На секунду. Этого хватило, чтобы я заметила: он тоже пил. Не так, как я, но воздух вокруг него пах иначе, чем днём.

— Потому что что?

— Потому что я не хотел, чтобы ты была одна.

Я рассмеялась. Громко, с истерической ноткой, которую не смогла контролировать.

— Аскар, ты что, заботишься обо мне? Мы в одной лодке мести, помнишь? Не в любовной лодке. В гребной. С вёслами и вонючей водой.

— Помню.

— Тогда зачем?

Он подошёл ближе. Сделал два шага, которых хватило, чтобы расстояние между нами сократилось до опасного.

— Потому что, когда я увидел вас сегодня на диване — тебя и её, — я понял одну вещь.

— Какую?

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Даже если это разрушит план.

Воздух стал тяжёлым. Слишком плотным для дыхания.

Я смотрела на его руки. На жилы, вздувшиеся на предплечьях. На то, как он сжимает и разжимает пальцы — будто борется с желанием прикоснуться.

— Ты не можешь этого хотеть, — сказала я тихо. — Потому что, если ты этого хочешь, тогда… тогда я не знаю, кто мы.

— Мы — это два человека, которых предали те, кого они любили. Этого достаточно для начала.

— Для начала — чего?

Он не ответил.

Он просто наклонился и поцеловал меня.

Сначала — осторожно. Пробуя. Как пробуют вино, которое может оказаться отравленным. Я замерла. Не дышала. Не отвечала.

А потом моё тело вспомнило, что такое — хотеть. И это было не похоже на то, что я чувствовала к Кириллу. Там была привычка. Уют. Обещание старости.

Здесь — пожар.

Я вцепилась в его свитер. Смяла ткань пальцами. Он стиснул мою талию — жёстко, почти больно — и прижал к стене. Затылок стукнулся о гипсокартон, но я не почувствовала. Я чувствовала только его губы — твёрдые, требовательные, пахнущие виски и горечью.

— Ты хочешь этого? — спросил он, отрываясь на секунду. Голос — хриплый, как наждак.

— Нет, — выдохнула я.

— Врёшь.

— Да.

Он засмеялся. Коротко. Чёрно.

И поцеловал снова. Глубже. Рука скользнула под край моего свитера. Кожа горела от его прикосновений — не от нежности, от электричества. От того, что он вёл себя так, будто имел право. Будто я всегда была его.

А я позволяла.

Это было самое страшное.