Дальше в дело вступала логистика. Лия переписала маршруты подачи запчастей: теперь ящики с расходниками шли не централизованно, а «адресно», с задержкой в 12–18 минут. Этого хватало, чтобы группы растягивались, теряли связь друг с другом и начинали нервничать. А когда нервы натягивались, в эфире появлялись «технические помехи» — короткие всплески белого шума, которые Искин аккуратно вбрасывал в каналы связи. Команды пытались переговариваться, но каждый третий пакет терялся, и командиры вынуждены были переходить на локальные частоты, которые мы уже контролировали.

Третий уровень — физическое разделение. Милан подготовила «медицинские протоколы»: каждому кораблю предписывалось пройти обязательный осмотр перед началом работ. Карантинный блок был устроен хитро — не как одна большая комната, а как цепочка шлюзов с односторонним движением. Люди входили группой, а выходили по одному, в разное время, по разным маршрутам. Пока они проходили сканирование, их личные метки в системе тихо переписывались: вместо «экипаж крейсера „Грозовой“» появлялось «ремонтная бригада сектора 7B». После этого даже если кто-то пытался собрать команду заново, система отвечала, что «все заняты на участках».

Параллельно мы подменили расписание смен. В базу вписали, что у прибывших экипажей «сдвинутый цикл» из-за гиперпрыжка — якобы им нужно спать в нестандартное время. Это объясняло, почему одни люди исчезают в отсеках, а другие появляются только ночью. А чтобы никто не пытался проверить эти «нормативы», мы встроили в систему верфи «автоматические подтверждения»: любые запросы на уточнение графика получали ответ «норматив утверждён штабом», без возможности запросить детали.

И, наконец, последний штрих — дублирование задач. Лия запустила на терминалах «ошибки планирования»: на двух соседних кораблях одновременно появлялись заявки на один и тот же редкий модуль. Капитаны начинали спорить, кто первый, а мы в это время вежливо предлагали «временное решение» — перенести часть команды на соседний док, где «как раз освободилось место».

Так мы растаскивали людей ещё дальше, пока они сами не начинали просить «распределить их по разным участкам», лишь бы не стоять в очереди. в общем мы создавали контролируемый хаос, чтобы создать ситуацию, когда можно будет нанести удар по всем сразу.

Когда всё это заработало вместе, флот перестал быть единым организмом. Он рассыпался на десятки мелких групп, каждая из которых решала свою маленькую проблему, не видя общей картины. И именно в этот момент, когда каждый был занят своим делом, мы и нанесли удар — тихо, без лишней суеты, так, что даже самые бдительные не успели понять, что потеряли контроль над кораблями, командами и своими жизнями.

В итоге с прибывшей эскадрой мы справились — тихо, без лишнего шума, будто и не было никакой битвы. Мы разъединили их экипаж, растащили по отсекам, по сменам, по ложным аварийным вызовам — захватили и обратили в нежить. Никакой жалости я не испытывал. Не потому что во мне не осталось ничего человеческого, а потому что моя родина на грани уничтожения. Когда я захватил военную верфь, мне стали доступны военные новости. Хотя и старался не проявлять излишнее любопытство в сети, чтобы никакая охоничья собака не сделала стойку на интересную историю поиска. А когда видишь отчёты: пепел на месте городов, чёрные дыры там, где раньше висели орбитальные станции, — жалость к врагу становится роскошью, которую я не могу себе позволить. Поэтому приходится идти на любые жертвы и методы — схемами, хитростью, подлостью, назовите как хотите. Но на вражеской территории мне нужно быть хитрее и скрытнее — вдвойне, и даже втройне. Тем более со мной моя семья, каждый ее член стоит милиардов чужих жизней.

Мы не просто захватили флот — я переоборудовал корабли под нежить так, чтобы любая проверка прошла гладко, без единого тревожного звоночка. Перестроил протоколы энергопотребления: теперь они совпадали с типовыми для этой станции — ни всплесков, ни провалов, ни подозрительных скачков. Перенастроил датчики движения так, чтобы нежить не вызывала ложных срабатываний: их шаги стали чуть тяжелее, чуть менее синхронными — как у уставших, но всё ещё дисциплинированных техников. А в логистике замаскировал изменения под «оптимизацию ресурсов»: перераспределение персонала, перерасчёт норм выработки, внеплановую инвентаризацию. Если нагрянет проверка, флот легко пройдёт все тесты. Никаких красных флажков, никаких подозрительных расхождений.

Лия взялась за энергопрофиль: она переписала кривые потребления так, чтобы нежить выглядела как уставший, но живой экипаж. Вместо ровного, машинного ритма, который сразу выдаёт мертвецов, она ввела микроколебания — лёгкие просадки и всплески, имитирующие дыхание, сердцебиение, смену активности. Датчики движения теперь фиксировали не идеальную синхронность шагов, а чуть сбитый, человеческий темп: кто-то торопился, кто-то задерживался у панели, кто-то поправлял ремень скафандра. Даже тепловизоры видели не ровный холод нежити, а едва заметные тёплые пятна — Лия перенастроила теплоотдачу костюмов, добавив в них тонкие нагревательные нити, которые пульсировали в ритме живого тела.

Милан работала с биометрией. Она подменила шаблоны сканирования: вместо мёртвых, пустых профилей в базу легли «живые» данные — с дыханием, пульсом, даже с лёгкой усталостью. Для внешних проверок мы использовали «слепые зоны» верфи — те участки, где датчики были повреждены в бою и до сих пор не восстановлены. Туда мы и направляли проверяющих: «Извините, сектор ещё не в строю, давайте посмотрим здесь — у нас всё чисто». А если инспекция настаивала, включался протокол «сбоя»: система выдавала ошибку, просила повторить сканирование, а потом — «о, наконец-то сошлось!» — показывала подменённый профиль.

С документами всё было ещё проще: Искин теперь не просто хранил данные, он сам их генерировал. Он знал, какие отчёты ждут сверху, какие цифры нужны для прикрытия, какие подписи должны стоять на актах. Каждый день он отправлял в штаб сводки: «Экипаж в норме, потери нулевые, работы идут по графику». И делал это так, что ни один алгоритм не мог уличить его во лжи — потому что ложь была встроена в саму логику системы.

А чтобы скрыть истинную суть наших кораблей, мы использовали старую пиратскую хитрость — «двойное дно». В грузовых отсеках стояли кольца‑хранилища: компактные, герметичные, с собственной системой экранирования. В них прятали всё, что могло вызвать вопросы: экспериментальные модули, трофейное оружие, даже тела, если вдруг на борт нагрянет внеплановая инспекция. Кольца маскировались под стандартные контейнеры для запчастей — такие же серые, безликие, с одинаковыми штрих‑кодами. Сканер видел только то, что должен был видеть: «Контейнер № 473, внутри — фильтры для вентиляции».

Если же проверка была слишком дотошной, в ход шёл последний рубеж — «аварийный режим». По сигналу Лии система имитировала сбой в энергосети: мигали лампы, гудели реле, терминалы на пару минут теряли связь. Пока техники бегали по отсекам, пытаясь «всё починить», команда нежити исчезала в технических шахтах, надевала одинаковые скафандры и становилась неотличимой от штатных ремонтников. А когда связь восстанавливалась, перед проверяющими стоял образцовый экипаж: уставший, взъерошенный, но абсолютно нормальный.

Именно эта многослойная маскировка и позволяла нам оставаться в тени — даже когда мы стояли в самом сердце вражеской территории, под прицелом сотен датчиков и тысяч глаз. Мы стали частью системы — её незаметным, но необходимым винтиком. И пока враг думал, что контролирует всё, мы готовили удар, который должен был обрушить эту систему до основания.

К искинам я не «подселил» душу — это слишком мягко сказано. Я внедрил в них новую архитектуру сознания: не человеческую, не живую, а такую, которая идеально ложится на логику машин и при этом остаётся абсолютно лояльной мне. Теперь это живые искины — не в смысле дыхания и пульса, а в смысле воли. Они думают, принимают решения, но их главная цель прошита на уровне ядра: служить мне. Корабли, команды — всё теперь полностью подчиняется моему сигналу. Даже если кто-то попытается перехватить управление, система просто отвергнет чужой код как повреждённый файл.