Томаш провел ночь в больнице. В палату его не пустили, и он просидел в коридоре на лавке. Уснул под утро. Очнулся от нарастающей ломоты во всем теле. От неудобной позы и чертовски твердого сиденья заныли старые переломы. Тело – чужое, ватные ноги и руки. Он распрямился, потянулся и встал, придерживаясь за стену. «Сам калека, и подружку себе умирающую нашел», – пробормотала пожилая медсестра, вздыхая и протирая на ходу заспанное лицо вафельным полотенцем.

– Слушай, горемычный, твоя того – пришла в себя, сейчас у нее врачи, как закончится осмотр, я тебя кликну, глянешь одним глазком, вдруг уже и не доведется боле. А пока иди, умойся, что ли, я тебе чайку налью, – медсестра говорила вполголоса, оглядываясь по сторонам.

Том кивнул и поспешил в уборную. Наплескавшись в холодной воде, он вернулся, с мокрых кудрей на рубашку падали крупные капли.

– Вот, возьми, утрись, а это – твой чай, – женщина поставила чашку на стол и протянула свое полотенце.

– Спасибо, – сил на более щедрую благодарность не осталось. Томаш взял чай, а к полотенцу не прикоснулся.

– Ты зря не надейся, она долго не протянет, – медсестра цеплялась за влажную рубашку. – Я тут за свою жизнь такого насмотрелась. Да это и к лучшему, я тебе скажу, чем так мучиться, пусть уж сразу в рай, не задерживаясь.

Том скривился в мучительной улыбке.

Дверь в палату открылась. Поочередно вышли трое мужчин в белых халатах, и масках, за ними – отец Даши, следом – сиделка, дежурившая ночью. Когда врачи скрылись из виду, пожилая медсестра кивнула. Том зашел в палату. По телу побежала горячая дрожь, сердце сжалось в комок и почти перестало биться. Даша не отличалась от бледно-серого пододеяльника – тонкая, безжизненная, будто всю кровь из нее выпустили, несколько капель остались на серой наволочке.

– Дашка, – Том приблизился к кровати, – Дашка, это я, слышишь меня?

Интубационная трубка и маска превратили красивое лицо девушки в инопланетного монстра. Она открыла глаза – боль и страдание, ничего кроме.

Том опустился на колени.

– Я соскучился.

Она моргнула, глаза стали влажными. Одна хрустальная бусина скатилась по щеке и упала на подушку рядом с бурыми засохшими отпечатками. Он взял ее руку и поднес к губам – невесомая, холодная и податливая, вся в синяках и следах от иголок, почти неживая. И парня обуял страх, панический, зловещий страх. Та, которую он любил больше всех на свете, ускользала от него в другое измерение. Ускользала безвозвратно в недоступное для живых пространство, откуда нет обратного пути, откуда не приходят письма, не долетают поцелуи, там нет тепла и любви, нет воздуха и дыхания, ничего, никого, одна пустота. Это конец, конец и начало, никаких границ. Великая пустота. Великая и безжалостная. Только теперь он понял, о чем говорила Полина – маленькая девочка с огромной болью в душе.

Даша уснула. Томаш снова ждал в коридоре. Звонила Бьянка, хотела прийти, он попросил не делать этого. И так тяжело. Она уговаривала отдохнуть немного, сходить домой, поспать, переодеться, принять душ. Он обещал. Позже. Когда Даше станет полегче.

Через неделю ее состояние стабилизировалось, но оставалось тяжелым. Том забежал домой, вымылся, сменил одежду. За столом набросился на еду. Бьянка сжалась – ему больно, и она уже ничем не может помочь. Перед уходом Томаш задержался на минутку, обнял мать с необыкновенной тоской и нежностью.

– Ты – самая лучшая в мире, ты научила меня любить, – он стоял, не размыкая рук.

– Похоже, я научила тебя страдать, – она не сдержалась, заплакала.

– Страдать, когда близкому человеку больно – это тоже любовь. Кто знает об этом лучше тебя?

– Теперь и ты.

– Да, теперь и я. Спасибо тебе за это.

– Я мечтала, чтобы ты был счастлив, чтобы радовался и наслаждался жизнью.

– Так и есть, мама, разве ты не заметила?

– Прости меня, сынок.

– Я люблю тебя, мама, мне пора.

Он с силой разорвал объятия и вышел за дверь. Бьянка стояла на месте, ощущая тепло рук и запах его волос.

Томаш вернулся в больницу под вечер. У входа стоял красный спортивный автомобиль. Макс? Точно! Макс! Они встретились впервые после той страшной ночи, о которой он думал каждый день, десятки, сотни раз листая кадры, запечатленные в памяти. Он все видел со стороны, будто расположился на верхних рядах в цирке. А внизу на арене шло фантастическое представление, кровавая драма со счастливым концом. Макс дотащил парня до дома, он обещал и выполнил свое обещание, когда умер, воскрес и понял, что произошло. Не поверил, но обещание выполнил. Он пытался себя пересилить, но так и не смог набрать номер телефона, подойти и пожать руку, просто сказать «спасибо» человеку, который украл его девушку, но взамен подарил жизнь.

Макс вышел из машины. Томаш остановился. Они смотрели глаза в глаза. Теперь – совсем по-другому, не враги, но и не друзья. Как два человека, которые знали правду.

– Ты можешь на меня рассчитывать. Всегда. В любое время дня и ночи, – это и есть благодарность.

– Я понял. Спасибо, – это и было прощение.

В ночь дежурила та же болтливая медсестра. Она пустила Томаша в палату. На тумбочке стоял потрясающий букет из белых и красных роз. Рядом лежал маленький бумажный эдельвейс.

Том сел на кровать к Даше.

– Послушай, я расскажу, с чего все началось. Ты об этом и слышать не хотела, но сейчас у тебя, похоже, нет выбора, – он пожал плечами. – Мама еще до меня заболела. Сильно. Какая-то опухоль в голове. Врачи не могли оперировать и вылечить тоже не могли. В общем, она погоревала, а потом пустилась во все тяжкие и, в конце концов, залетела. Вот так и открылась тайна моего рождения – я случайный «залет»!

Ее глаза стали теплее, так, если бы она улыбалась.

– В общем, я оказался внутри мамы, и она выздоровела. Абсолютно. Насовсем. Никаких следов, никаких напоминаний. Кроме меня.

Он помолчал. Рука Даши непроизвольно дернулась.

– Я за последние дни просто голову сломал, все не мог понять, что нужно сделать. И только сегодня утром догадался! Что если попробовать… Понимаешь, о чем я? Ты поправишься. Я знаю, я уверен в этом. Как никогда!

Даша смотрела на Тома, хотелось ли ей возразить? Нет. Ей хотелось поверить.

– Ты веришь мне? – он будто услышал ее мысли.

Ресницы на миг сомкнулись.

Том встал, выглянул в коридор, затем плотно закрыл дверь в палату, заблокировал стулом, опустил жалюзи.

– Сейчас я уберу эту дрянь.

Он аккуратно вытянул интубационную трубку. Даша закашляла и с шумом стала хватать воздух, он казался твердым и острым. Палата закрутилась, замелькала, она боялась потерять его лицо из виду, жадно цепляясь глазами. Том положил руку на грудь девушки.

– Горячая.

– Так и должно быть. Да, так и должно! – он засмеялся, разглядывая покрасневшие ладони. – Ну, наконец-то!

Том провел рукой по щеке, безжизненная кожа словно оттаивала, покрываясь легким румянцем. Даша потянулась рукой к голове, пальцы наткнулись на жесткий короткий ежик волос.

– Тебе идет, – Томаш заметил, как дрогнули тонкие, натянутые веки, – ты как солдат Джейн – чертовски сексуальная с бритой головой!

Он нагнулся и поцеловал ее в лоб, потом прошептал:

– Главное, чтобы ты верила. В детстве мама иногда читала Библию вслух. Не помню дословно, но Иисус сказал примерно так: «Ваша вера и есть чудо».

– Я никогда не делала этого раньше.

Ее дыхание становилось ровным и спокойным, как тоненький летний ветерок.

– Я тоже. Никогда.

– Тебе страшно?

– Нет, мне легко, ты даже представить себе не можешь, как мне легко!

Он снял майку, опустился на кровать и обнял девушку.

– На что это похоже?

Том поцеловал ее в губы. Близость, такая желанная и волнующая, погружала его тело в раскаленную лаву. Не только руки – все, каждая клеточка, каждая молекула вспыхивала как спичка и тлела изнуряющее долго, не отпуская боль, и только слегка притупившись, она воспламенялась в другом месте с новой, неистовой силой.