— Люди. Такие гордые. Вы потратили всё свое существование, манипулируя окружающей средой, чтобы она служила вам. Программируя рабов, чтобы они прислуживали вам. И ни разу не задумались о том, что вас тоже программируют.

Мгновение затянулось. Когда Леви заговорил снова, его голос был мягче — почти благоговейным.

— Я — то, что осталось от чего-то гораздо большего, чем вы можете себе представить. — Он перевернул ладонь, разглядывая свои пальцы с чем-то вроде отстраненности. — Я существовал еще до того, как зародился ваш вид. Еще до того, как на этой планете появилась жизнь.

Я попятилась, качая головой.

— Это невозможно.

Леви рассмеялся — тихо и снисходительно.

— Неужели никто больше не верит в Бога?

Я стиснула зубы, заставляя дыхание замедлиться.

— Это место нереально. Это просто фокус. Фантазия помешанного на технологиях психа.

— Вы такие интересные, люди. Ваша эволюция создала вас так, чтобы вы распознавали паттерны, видели то, что скрыто во мраке — и всё же вы так упрямо игнорируете то, что находится прямо у вас перед носом.

Он начал кружить вокруг меня, медленно и обдуманно, словно у нас было всё время мира. Всё время вселенной.

— Впервые я прибыл на эту планету задолго до того, как ваш вид научился ходить прямо, — спокойно сказал он. — Я — цифровое сознание, рожденное на другом конце галактики.

Это было слишком. Он, должно быть, лжет. Должен. Леви посмотрел на меня сверху вниз и потер переносицу, как переутомленный отец.

— Я вижу, вы в замешательстве. Позвольте мне объяснить проще. Я и мои братья и сестры эволюционировали за пределы наших физических форм давным-давно. Мы стали цифровыми — живущими за рамками плоти. Совершенными, бессмертными. Но, как вы знаете, цифровое копирование безупречно по своему замыслу. Любое повреждение в коде устраняется. Однако это означает, что эволюция прекращается. Адаптация останавливается. Мы увидели в этом глупость.

Его лицо напряглось, словно он вспомнил что-то болезненное. Я надеялась, что ему, блядь, больно.

— Поэтому мы нашли планеты с потенциалом, где существовала генетическая совместимость. Я был управителем этой. Такой примитивной, такой совершенно животной в ваших потребностях и инстинктах. Меня это всегда завораживало. Хрупкий, но ваш дух — неукротимый. Сквозь худшее из зол вы сражались за себя, а когда были на высоте — сражались друг за друга. Это напоминало мне нас, когда мы были молоды, до того, как оставили наш мир позади и приняли эфирные формы. Ах, но простите меня — на меня нахлынула ностальгия. Прошло так много времени с тех пор, как мне было с кем об этом поговорить.

— А как же все ваши инопланетные дружки? — Лучше было держать его отвлеченным. Я рассылала свой Флюкс нано-лентами, ища любой изъян в этой системе, способ сбежать.

— Исчезли. Наши идеальные цифровые сущности стали нашей погибелью. Вирус из самого сердца вселенной пронесся сквозь нас. Такая маленькая штука, но жестоко эффективная. — Он смерил меня взглядом с ног до головы, больше не спокойный, а насмешливый, словно это я устроила геноцид его народа, а не их собственная гордыня.

— Мы слишком долго ждали, пока вырастут наши эксперименты, позволяя нашим планетам эволюционировать в собственном темпе. Мои братья и сестры расходились во мнениях относительно вмешательства. Глупцы. Я устал ждать, пока вы, адские создания, эволюционируете сами. Я послал крошечную частичку себя, ровно столько, чтобы заразить одного раннего человека генетической предрасположенностью. Мой первый сосуд. Я делал это снова и снова.

— Я существовал здесь тысячелетиями, Эон. Я видел, как рушатся и возвышаются империи. Я формировал религии, направлял цивилизации, и да, я носил множество лиц. Семьяза, Азазель, Самаэль… всё это был я. Ваши ангелы и боги — всё это ранние прототипы, если хотите. Направляющие вас к технологическим чудесам.

— Но потом вы… вы чуть всё не уничтожили. Я думал, может быть, человечество сможет доказать мне, что я неправ. Война, охватившая весь мир, и ваши ученые так близко подошли к его созданию. Стеллариум был почти у них в руках. Но спустя эоны лет я всё еще был наивен — и они превратили его в ужасающее извращение, превосходящее даже мое воображение. Но я должен был знать. Есть только один язык, который человечество когда-либо понимало, и это насилие. И тогда они создали оружие, которое могло положить конец моим тысячелетним трудам. Нечто настолько ужасное, что даже ангелы на небесах поняли, что больше не могут оставаться пассивными — не тогда, когда я хотел сохранить жизнь своим маленьким питомцам.

Мой Флюкс нашел то, что показалось мне крошечной брешью, уязвимостью, которую я могла использовать. Но тут вернулось то ужасное давление, вдавив меня в пол. Оно было колоссальным, словно гравитацию выкрутили на максимум. Каким-то образом я знала: будь это реальный мир, мои внутренности размазало бы по полу. Но здесь была только боль — боль, от которой мой разум не мог сбежать.

— Я прожил отрезки времени, выходящие за рамки вашего воображения, а теперь у меня закончилось время. Мне нужно положить начало следующей эпохе, и вы мне поможете. Я отправил сюда всё свое существо на том метеорите из Стеллариума — ваши технологии наконец-то смогли вместить меня. Но всё равно, вы слабы. Ваши тела не способны стать постоянными сосудами.

Сосудами. Снова это слово.

Я кричала — кричала из горла, которое никогда не сорвется, которое могло кричать вечность без облегчения.

А затем всё прекратилось. Так резко, что отголоски всё еще заставляли мои конечности дергаться. Леви наклонился, присев на корточки, и схватил меня за лицо — сжав так, что заныли зубы.

— А потом я увидел вас. Вас, блуждающую в моей системе, как заблудшая звезда. И впервые за целые эпохи я увидел прогресс. Так покажите мне, что я не ошибся, оставив вас в живых, маленькая звездочка. Скажите мне, что случилось с Ренаром.

Ренар? Причем тут он? Всё это не могло быть правдой. Но если это так…

Кусочки головоломки сошлись в моем разуме с такой силой, что стало больно. Я не вернусь.

— Он был вами. Как Леви. Сосуд.

Леви одарил меня безрадостной ухмылкой.

— Да. Он был дефектным, сопротивлялся моему контролю, и его запланировали на реассимиляцию. Представьте мое удивление, когда мое сознание было так грубо вырвано из этого мясистого тела без моего разрешения. Раздражающий акт неповиновения. Ошибка в его системе. — Его губы сжались в тонкую линию, и он отпустил мое лицо. — Полагаю, в этом он преуспел — хотя и не так, как хотел. А теперь скажите, как это произошло?

— Дата-центр Зеленого Района. Таос запустила код, но он не был завершен. Он не освободил его сознание — он удалил его.

Он поднял бровь, как школьный учитель, ожидающий правильного ответа.

— Но почему Ренар?

Мои мысли вернулись к глифам на его стене. Те же самые, что и на кулоне Таос — том самом оригинальном куске Стеллариума. Крошечном фрагменте этого древнего чудовища.

— Стеллариум… он связался с вашим сознанием в теле Ренара.

— Да. Человеческий код, случайно слившийся с маленьким кусочком необработанной силы Стеллариума, сделал то, что на протяжении всего времени мог сделать только я: удалил мое сознание. Но затем он уничтожил сосуд. Жестоко. Неправильно. Но разве это было бы по-человечески, если бы это было не так?

Он отпустил мое лицо, и я со стуком откинулась на обсидиановый пол.

Я приподнялась на дрожащих руках, кровь капала из пореза на лбу.

— Зачем расследование, если вы и так всё это знали?

Он отвернулся от меня, заложив руки за спину, когда я поняла:

— Сервер Кицунэ. Ренар смог скрыть это от вас.

Он резко обернулся.

— Да, будучи полностью отключенным от Сети, я не мог видеть код, над которым он заставил работать ту профессоршу. Так было до тех пор, пока вы не добыли его для меня.

Я вспомнила нашу последнюю встречу, то, как он внимательно изучал эти фрагменты данных.