И это уже было ответом.

— Полина.

— Если этот контракт пройдёт в полном объёме, мы закроем аренду на три месяца, оплатим долги подрядчикам, заменим принтер и сможем не брать мелкие заказы, где нас заставляют учить начальников «элегантно здороваться» за сумму, на которую даже офисный чайник смотрит с презрением.

— А если не пройдёт?

— Мы выкрутимся.

— Это не ответ.

— Это мой профессиональный оптимизм.

— Полина.

Она вздохнула.

— Если не пройдёт, мне придётся уйти на полставки к другому проекту. Не потому что я хочу. Потому что мне тоже нужно платить за жизнь.

Вот оно.

Не семейный ужин. Не телеграм-канал. Не фата.

Полина.

Моя Полина, которая знала, где лежат акты, как разговаривать с поставщиками, каким тоном писать клиентам, чтобы они оплачивали счета без десяти напоминаний, и как сказать мне «ты красивая» так, чтобы я поверила хотя бы на один вечер.

Я не могла потерять её.

— Поняла, — сказала я.

— Нет. Не поняла. Я не хочу, чтобы ты соглашалась на унизительные условия ради меня.

— Я знаю.

— Ты не товар, Арина. Не красивая вывеска для его сделки. Не приложение к его репутации.

— Знаю.

— Тогда иди и поставь такие условия, чтобы он запомнил их лучше, чем свой годовой отчёт.

Я улыбнулась.

— Вот теперь ты снова моя Полина.

— Я всегда твоя Полина. Просто иногда я ещё и голос финансовой реальности.

Через тридцать семь минут Кирилл стоял у моего подъезда.

С кофе.

Два стакана в картонной подставке. Чёрный для себя, с молоком для меня. И пакет с круассаном.

Я остановилась на нижней ступеньке.

— Круассан?

— Вы вчера его заказывали.

— Вы запомнили?

— Я запоминаю важные детали.

— Круассан — важная деталь?

— Сегодня — да.

Проклятый человек.

Он стоял в тёмном пальто, строгий, собранный, с лицом мужчины, которому утренний скандал был не бедствием, а задачей. Но в руке держал мой кофе и круассан. И это сбивало весь настрой злиться красиво и без помех.

Я забрала стакан.

— Не думайте, что выпечка смягчит мою позицию.

— Я рассчитывал только на то, что она даст вам силы формулировать претензии подробнее.

— Умно.

— Учусь.

Мы сели в машину. Водитель уже знал маршрут, но Кирилл не сразу сказал ехать. Сначала развернул ко мне планшет.

На экране была подборка публикаций.

Светские каналы. Деловые каналы. Пара крупных новостных агрегаторов. Один заголовок был нейтральным. Второй — слишком восторженным. Третий сообщил, что «Кирилл Грант перестал скрывать личную жизнь». Четвёртый задумчиво анализировал, как новый публичный образ может повлиять на доверие партнёров.

— Это уже не один пост, — сказал Кирилл.

— Я умею читать.

— К девяти утра публикацию перепечатали семь деловых каналов.

— Надеюсь, хотя бы кто-то выбрал удачный фильтр.

— Арина.

— Я шучу, чтобы не открыть дверь на ходу.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы действительно так злы?

— Нет, Кирилл. Я в восторге. Мечтала проснуться загадочной невестой мужчины, который вчера ещё был моим временным женихом по расписанию.

— Я не публиковал фото.

— Но вы уже оцениваете пользу.

Он замолчал.

Вот.

Попала.

— Да, — сказал он наконец.

Мне стало неприятно от того, что он не стал отрицать. Ещё неприятнее — от того, что я ценила эту честность.

— Прекрасно, — произнесла я. — Значит, мы едем не тушить скандал. Мы едем обсуждать, как правильно поставить меня на доску вашей деловой игры.

— Нет.

— Правда?

— Не поставить. Удержать уже сложившуюся позицию.

— Кирилл, вы слышите себя?

— Да.

— Тогда как вам?

— Деловито.

— Бесчеловечно.

Он отвёл взгляд к окну. Машина тронулась.

Некоторое время мы ехали молча. Я пила кофе и злилась на него, на фото, на Валентину Сергеевну, на Антона, который вызвался фотографировать, на Полину с её финансовой реальностью и немного на себя — за то, что вчера позволила его руке лечь на мою талию и не отстранилась сразу.

— Партнёры отреагировали положительно, — сказал Кирилл.

— Поздравляю.

— Арина.

— Что?

— Я не пытаюсь вас задеть.

— А получается, будто тренируетесь.

Он повернулся ко мне.

— Орлов написал утром. По его словам, у части партнёров была обеспокоенность тем, что я слишком закрыт, слишком резок и слишком непредсказуем в личной коммуникации. После вчерашнего ужина и сегодняшней публикации у них сложилось впечатление, что ситуация меняется.

— Потому что у вас появилась женщина?

— Потому что я выгляжу менее изолированным.

— Как красиво вы произносите «женщина» без слова «женщина».

— В деловой среде это называется личная стабильность.

Я тихо рассмеялась.

Не весело.

— Личная стабильность. Я, значит, теперь ваша личная стабильность?

— В глазах публики — возможно.

— А в ваших?

Он не ответил сразу.

Слишком долго не ответил.

Я повернулась к окну, потому что не хотела ловить его взгляд.

— В моих, — сказал он наконец, — вы человек, которого я не собирался втягивать в публичное поле.

— Но втянули.

— Да.

— И теперь хотите, чтобы я там осталась.

— До финального подписания сделки.

Я закрыла глаза.

Вот оно.

Полина была права. Конечно, была права. Полина редко ошибалась, особенно когда дело касалось чужих стратегических манёвров и наших счетов.

— Нет, — сказала я.

— Вы даже не выслушали.

— Я уже слышу. Вы предложите сохранить легенду. Не подтверждать прямо, но и не опровергать. Появиться вместе на нескольких мероприятиях. Дать партнёрам красивую картинку: Кирилл Грант не ледяной одиночка, а мужчина с человеческим тылом. Ваша мать будет счастлива, совет директоров перестанет морщиться, каналы получат свою сказку, а я — роль, которую не выбирала.

Он молчал.

— Попала? — спросила я.

— Почти дословно.

— Прекрасно. Значит, можете меня высадить.

— Арина.

— Нет.

— Послушайте.

— Нет, Кирилл. Это уже не ужин. Не один вечер. Не деловой риск, который можно пережить и забыть. Вы предлагаете мне стать публичной частью вашей истории.

— Временно.

— Люди не читают мелкий шрифт под чужими фотографиями.

— Я обеспечу вашу защиту.

— От чего? От комментариев? От слухов? От того, что клиенты начнут думать, будто меня наняли не за профессионализм, а потому что я ваша женщина?

Он дёрнулся.

Едва заметно.

— Я не позволю никому так говорить.

— Вы не можете запретить людям думать.

— Но могу запретить им использовать это против вас.

— Опять всемогущество?

— Ответственность.

Я посмотрела на него.

Впервые за утро он выглядел не просто стратегом. Не человеком, который просчитывает плюсы и минусы, а тем, кто понимает: в его системе координат появился живой человек, и любой расчёт теперь имеет лицо.

Моё.

— Кирилл, — сказала я тише. — Я не хочу быть публичной игрушкой в вашей бизнес-партии.

Он сжал челюсть.

— Вы не игрушка.

— Тогда не двигайте меня по доске.

— Я прошу вас стать частью решения.

— Решения вашей проблемы.

— Нашей теперь тоже.

— Нет. Моей проблемой это стало без моего согласия.

Он откинулся на спинку сиденья. В машине стало слишком тихо. Даже город за стеклом словно ушёл на задний план, уступая место нашему спору.

— Вы правы, — сказал он.

Это прозвучало неожиданно.

Я посмотрела на него настороженно.

— И что теперь?

— Теперь я должен предложить вам выбор. Настоящий.

— Вы умеете?

— Пытаюсь.

— Слушаю.

Он достал из папки лист.

Разумеется, лист. Кирилл Грант даже личный хаос превращал в документ.

— Вариант первый. Мы немедленно опровергаем информацию. Публикуем официальное сообщение, что вы мой внешний консультант, фото сделано на семейном мероприятии, личных отношений нет. Последствия: часть деловых каналов решит, что мы оправдываемся. Моя мать будет недовольна. Партнёры воспримут это как возврат к прежней модели закрытости. Ваше имя всё равно останется в публикациях, но уже с оттенком скандала.