От их созерцания меня отвлек перестук каблуков. По коридору в мою сторону спешили Наташа и Алиса. Обе в официальных костюмах и пальто, только разных цветов. Алиса в темных одеждах, а Наташа — в более светлых.

— Фух, не опоздали! — выдохнула блондинка. — Граф Воронов отпустил меня даже без отгула, когда узнал, что я иду на твой суд, Макс.

— А меня Бойлеров чуть пинками не выгнал, — добавила Алиса, присаживаясь рядом. От нее снова пахнуло печеными яблоками. — Правда, пригрозил, что если принесу плохие вести, то поступит со мной так же, как поступали с гонцами в Средние века. Кто-нибудь знает, что это значит?

— Секир-башка, — провела Наташа пальцем по горлу.

— Блин, как будто я адвокат или судья! А ты как, Макс? Выглядишь спокойным.

— Я и правда спокоен, — ответил им, дуя на свои ногти. — Уверен, что правосудие восторжествует.

При этих словах обе девушки скривились и закатили глаза, словно общались с неразумным ребенком. Я лишь усмехнулся в ответ. Как люблю говорить, сила в хитрости и коварстве, а потом уже в правде.

— Ваш друг неразумно пошел на сделку, — сказал стоявший рядом Ланцов. — Но если вдруг он в последний момент передумает… Госпожа Селезнева, не покидайте город в ближайшие месяцы — будете моим свидетелем.

— Конечно, с радостью! — бойко отвечала Алиса.

Наташа переводила взгляд с адвоката на рыжую, кусала губы и теребила ручки своей маленькой сумочки, которую держала перед собой. Будто жалела, что не может тоже принять участие. Взглянула на меня, все так же стоя рядом, и вдруг спросила:

— Исаев, ты что, маникюр сделал?

Ланцов с Алисой тоже удивленно посмотрели на меня и мои ногти, а я лишь пожал плечами:

— Хочу быть во всеоружии.

Алиса хлопнула себя ладонью по лбу, а у адвоката брови на лоб полезли. Если они и хотели что-то еще добавить, то не успели. В зал ожидания с другой стороны вошли наши оппоненты. Те двое, что хотели отравить Алису, команда юристов с их стороны, а позади этой небольшой толпы юристов и государственных обвинителей виднелся знакомый смуглый блондин. Давид Воронов.

— О, парень, да ты сразу двух цыпочек с собой привел! Красава, красава… — самодовольно заявил тот, который Петров. Он подсыпал Алисе снотворное в коктейль. — Обещаю быть нежным, девчонки…

Девушки в ответ на его грязные намеки скривились, словно говоривший только что вылез из кучи навоза.

— Только попробуй ко мне притронуться… — начала было Алиса, но дальше…

Дальше я будто сошел с ума. Набросился на этого Петрова, в два прыжка преодолев разделявшие нас метры, и вцепился ногтями ему в лицо:

— Урод! — вопил я, царапая его лицо. — Ублюдок! Ты мне всю жизнь сломал! Убью гада!

Несколько долгих секунд нас не могли разнять, но появились приставы и развели нас по разные стороны.

— Козел! — трогал расцарапанное лицо Петров. — Да я так устрою, что тебе в тюрьме по самые гланды засадят! Тварь!

Конечно, после этого меня заключили в наручники, хоть Ланцов и возражал. Пообещали их снять, если на то будет воля судьи.

Вскоре нас запустили в зал, и началось судебное заседание. Чувствовалось по настроению собравшихся людей, что оно должно быть недолгим. Меня за буйное поведение посадили в небольшую клетку, стоявшую прямо здесь. Из нее я видел, как двери зала суда открылись и внутрь проскользнула Хлебникова. Не глядя на меня, она уселась на самую дальнюю скамью.

Пришла судья — высокая женщина с короткими светлыми волосами лет сорока пяти и строгим усталым лицом. Началась официальная часть суда. Наверно, во всех мирах они проходят одинаково скучно, а судья скороговоркой зачитывает то, что должно быть сказано.

Суть была в следующем. Так как я согласился на сделку, судья должна была убедиться, что я сделал это, полностью осознавая последствия и признавая свою вину.

— Подсудимый, признаете ли вы свою вину? И встаньте, когда суд говорит с вами, — скучающе произнесла женщина.

— Признаю! Все признаю! — вдруг вскочил заплаканный и расцарапанный Петров и протянул вперед руки. — Я должен сидеть в тюрьме! Арестуйте меня!

Я же говорил, что истина восторжествует?

Человек — существо в своей сути очень забавное. Он считает себя властелином собственной судьбы, думает, что его решения продиктованы его волей и разумом. Но мы, алхимики, знаем правду.

Человек — всего лишь сложная система, которая развивается только благодаря реакциям на внешние раздражители. Все его желания и волевые усилия продиктованы сложным коктейлем из гормонов, только и всего. Редко кто способен контролировать все эти процессы силой разума. Большинством, зная, как работает эта сложная и взаимосвязанная система, можно легко управлять.

И даже никакая магия не требуется. Всего лишь знание необходимых рецептов. И рецепторов в теле человека.

Зелье Горькой правды, Potio Amarae Veritatis, работает именно таким образом. Не за счет магии, а за счет алхимического соединения, которое взаимодействует с определенными рецепторами в мозгу человека. Надо только доставить эти вещества в кровь.

Вот в этом и была моя основная проблема. Долго пришлось над ней голову поломать, но решение подсказали сами Чаросклизы, слизь которых должна была стать основой зелья. Когда я вернулся домой и снял ткань со штатива, под которым стонала от омерзения Морвина, то увидел, что стены банки со слизнями покрывала прозрачная матовая слизь, ужасно похожая на лак для ногтей. Я провел пару небольших тестов, и тогда сформировался окончательный план действия.

Я не знал, что господин Петров, едва появившись перед залом суда, начнет глумиться и провоцировать. Хотя это было ожидаемо, ведь за ним стоял сам Давид Воронов, и оба они были уверены в своей победе. Излишняя самоуверенность явно вскружила голову — не им первым, не им последним на моем пути.

Петров дал мне, «отчаявшемуся и сдавшемуся» человеку, повод повести себя именно так, как я повел. Я расцарапал ему лицо, словно безумный, и в его кровь с моих ногтей попали частички лака из слизи Incantoglissus и Potio Amarae Veritatis. Понадобилось немного времени, чтобы снадобье сработало, и у Петрова вдруг взыграла совесть. С каждой минутой она поедала его все сильнее, все больше требовала повести себя правильно, искупить проступок, лишь бы избавиться от гнетущего чувства вины.

— Признаю! Все признаю! — вскочил он, не в силах сдержать горьких слез. Правда рвалась из Петрова наружу — я видел это по его искривленным в муке губам и заломленным рукам. — Я должен сидеть в тюрьме! Арестуйте меня!

Только у психопатов нет чувства вины, другие его просто хорошо блокируют.

— Это я пытался отравить рыжую девку! — вопил, наматывая сопли на кулак, Петров. — Подсыпал ей в коктейль снотворное, а он, — он показал на своего подельника, сидевшего на ряду позади, — отвлек ее в этот момент! Потом мы должны были незаметно увести ее на нижние палубы теплохода и вывезти на лод…

Тот самый подельник вскочил и схватил Петрова за шею, зажав ему рот другой рукой. Поднялся настоящий гвалт. Алиса с Наташей обвиняли этих двоих во всех грехах, адвокаты Петрова умоляли его заткнуться, приставы набросились на дружка Петрова, чтобы разнять их, а дружок угрожал утопить Петрова вместе с его семьей, чтобы не было на земле больше таких идиотов. Журналисты все это спешно записывали, как и секретарь суда, что строчила на ноутбуке вслепую. Немногочисленные зрители кричали, требуя правосудия. Судья лупила молотком по подставке и призывала к порядку. Ланцов не знал, что ему делать, и смотрел то на меня, то на Петрова.

«Что происходит⁈» — прочитал я вопрос в его глазах.

Краем глаза заметил, что в зал суда вошел и Роман. Видимо, поменялся сменами, чтобы присутствовать на заседании, хотя до этого говорил, что не сможет прийти, но тоже верит в силу правосудия. Он, как и журналисты, что-то записывал в блокнот. Хлебникова непонимающе смотрела на этот цирк. Один только Давид Воронов спокойно сидел на заднем ряду и, слегка наклонив голову, взглядом исследователя наблюдал, будто за жизнью зверей в дикой природе. Ни следа беспокойства не было на его лице. Кажется, судьба словоохотливого Петрова была предрешена.