Пётр вышел из тени и со всей возможной горькой язвительностью обратился к убегавшим, а теперь застывшим в недвижности:
– А куда это вы так торопитесь? Государственные неотложные дела решать? Или подумали, что я уже уехал, можно и наплевать на покойника? Да ведь вы все мизинца Франца Яковлевича не стоите, малую толику того, что он сделал для России, не делаете! Ну, не любите вы его, ваше дело, но уважение явить нужно хотя бы! Быть может, вы радуетесь его смерти? Или его кончина большую принесла вам пользу? Почему расходитесь? Статься может, потому, что от большой радости вы не в состоянии долее притворно морщить лица и принимать печальный вид! Да любой из вас на царской службе за год уворовал столько, сколько честно заработал этот наёмник-чужеземец за всю свою жизнь на этой земле. А ещё говорите: русская душа – широкая душа. Так докажите! Все – назад, немедля!!!
…Горевал Меншиков. По-другому, не так, как царь. Лефорт никогда не был ему близким другом, но наставником-советчиком, остроумцем и лёгким в беседе человеком – был. По вере своей в будущее России, по совместному участию во многих неотложных и опасных делах – был он Александру Даниловичу единоверцем, несмотря на происхождение, на разный культурный уровень, на большую разницу в возрасте. У Петра было немало верных приближённых, но то были помощники царя, а Лефорт и Меншиков постепенно, независимо друг от друга, втайне недолюбливая друг друга, каждый своим путём, стали личными друзьями Петра, видевшими в нём в первую очередь человека. Теперь Данилыч остался другом единственным и незаменимым…
…Горевала Анна Монс. Теперь, когда засиял было перед ней совсем реальный русский трон, смерть Лефорта – давнего её… рулевого, управлявшего всеми её действиями, была серьёзной помехой. Шахматная партия, в которой Анна отнюдь не желала быть пешкой, уже, казалось, была близка к завершению, и державшийся в последнее время на почтительном расстоянии Лефорт был ей нужен именно сейчас, в триумфальном финале. Однако теперь, без Лефорта, она вынуждена будет удвоить внимание к царю, ведь в любой момент, это она знала точно, изучив характер Петра, рядом с ним могла появиться пока неизвестная ей женщина, которая сумеет взять горделивого и непокорного в свои руки.
Время шло, но горизонт вокруг Петра был чист, не замечались признаки каких-то женских опасностей. Происходили поистине ужасные вещи: началась война с Карлом, русские потерпели поражение чуть ли не в самом первом сражении со шведами под стенами Нарвы. И сразу же – рывок вперёд, к работе, работе, работе… Пётр метался от одной военной стычки к другой, закладывал оборонительные сооружения, начал строительство нового города на Неве, одновременно строились корабли и верфи, усмирялись всяческие бунты на огромном пространстве Руси… Да до женитьбы ли тут? Она это прекрасно понимала. Это вначале она надеялась, что теперь, после смерти Лефорта, в холодной пустоте Петра потянет к ней. Но пустоту эту стремительно заполнил вал событий, и Анна Монс три года смирялась с отведённой ей царём ролью только и только любовницы. Холодным умом просчитывая ситуацию, она прекрасно понимала, что если прежде у него и рождались мысли о новом браке, если удаление в монастырь первой жены явственно для многих указывало на первый шаг к осуществлению такого замысла, то позже всплеск таких чувств утих. Обстановка отнюдь не способствовала мыслям о новой женитьбе…
А Пётр… При всех достоинствах красавицы Анхен он всё же никак не мог сделать решительный шаг. Удерживало царя природное чутьё, интуиция и… нежелание или неспособность Анны иметь детей. Зря народ не скажет: на торной тропе и трава не растёт. А посему статус-кво сохранялось, и конца ему не было видно…
Меншиков при всей своей малообразованности имел недюжинный ум, позволявший ему и устраивать собственные дела, и в очень большой степени пользоваться казной, и блестяще выполнять все поручения царя. Даже в бою это свойство позволяло ему быть увёртливым и неуязвимым – хитёр и ловок был Данилыч, умел просчитывать далеко вперёд каждый свой шаг.
Но недаром слово молвится: человек предполагает, а Господь располагает. И расположил он Меншикова к размышлению о ближайшем будущем и о своём месте в нём. И подумал он грешным делом, что Монсиха, так долго и прочно державшая царя в руках, близка к цели, поскольку реальные шаги к этой цели уже сделал сам Пётр, устранив в дальние дали жену свою.
Самым верным путём в этой ситуации было бы добиться охлаждения между царём и красавицей Анхен. Обаятельный кавалер, имевший на своём счету немало блистательных амурных побед, в этой ситуации Меншиков не мог и подумать об умышленно заметных Петру своих действиях в этом направлении, рискуя навлечь на себя не просто гнев царя, а и просто – лишение головы. Да, пытаться атаковать открыто самому – было безумием, надлежало или подыскать Анне кавалера, или державному другу своему предложить настоящий адамант, завладев которым царь напрочь потеряет голову и отвлечётся от колдовского наваждения в лице Анны Монс.
А адамант у Данилыча, действительно, был.
…Эта женщина чуть ли не от рождения была сплошной загадкой. Маленькой ещё девочкой её приютили чужие люди, потом Марту отдали на воспитание к священнику, позже, после смерти родителей от чумы, – перешла в дом к пастору Глюку в Мариенбурге, где получала воспитание и нерегулярное образование. Выросла Марта поистине красавицей. Созрела рано, потому пастор посчитал нужным отдать её, покорную и послушную, замуж за простого солдата Иоганна Крузе, который был трубачом в своём полку. Она даже не успела понять: что это такое – быть замужем, потому что буквально на следующий день солдат отправился вместе со своим полком воевать против русских.
Он так и не вернулся. А вскоре русские осадили Мариенбург, взяли его штурмом, и несколько дней продолжалась вакханалия победителей, обычная для всех стран и для всех тогдашних войн. В качестве прекрасного трофея Марта переходила из рук в руки, постепенно повышаясь в чине: от солдата до фельдмаршала Шереметева, который взял её в служанки. Пятидесятилетний Борис Петрович, будучи человеком в возрасте уже несколько перезрелом, не очень-то рассчитывал на внимание Марты, но, видимо, надеялся на то, что иногда, как-нибудь… Редкие радости рухнули через несколько месяцев, когда заехавший к фельдмаршалу Меншиков заметил красавицу и попросту, в довольно бесцеремонной форме, забрал её у Шереметева, объяснив, что Марта нужна ему для дел более молодых и более важных, чем мытьё посуды и стирка белья.
Дела столь важные устроились сразу. На сей раз судьбой своей Марта была довольна: Меншиков был красив, богат и щедр. И уж никак не шёл в сравнение с робким Шереметевым. Именно в доме Меншикова Марта стала Екатериной, потому что Александр Данилович сказал:
– Ты мне эти протестантские-лютеранские штучки брось! Какая ты Марта! Будешь Катериной, вдовой солдатской. Муж-то у тебя кто был? Трубач? Ну, значит, будешь Трубачёвой.
И осталась бы Марта надолго Екатериной Трубачёвой, экономкой в доме Меншикова, если бы на исходе зимы вечером, в пургу, не голоса на дворе, не мощный стук в двери да зычный голос:
– Открывай, майн либсте камарат! Ты дома ли?
Александр Данилович ахнул:
– Государь приехал! Катя! Палашка! Всё, что есть в печи, всё на стол мечи, как говорится! Дорогой гость на пороге! Вина венгерского побольше да ренского! – Кричал это всё, уже открывая двери, кланяясь и обнимаясь, чтобы чувствовал царь, как его здесь любят и принимают.
Пётр, как часто случалось, был шумен и весел. Поесть в немалых количествах он любил с детства. Буйная энергия его постоянно требовала подпитки и кратковременного отдыха. Поэтому он ел везде, где появлялась такая возможность, и пил в немалых количествах, редко пьянея. Зато днём, где бы ни находился, ложился спать на часок-другой и вставал уже готовым к новым делам. Вот и на сей раз он, по обычаю своему, сметал всё приготовленное со стола да нахваливал вовсю красавицу-экономку с глазами, в которых мелькали озорные чертенята.
