Эх, если бы в России все это понимали! Все, кто рвётся на свободу и просто не желает видеть, что на щитах такой свободы крупными буквами написано слово «рабство»! Да как угодно меня называйте: деспотом, антихристом, сумасбродом, я и есть такой, я таким и буду. Доколе в отсталости своей прозябать будем, за шиворот буду тащить из трясины, которую уже сейчас называют «русский путь»… И для того будем железную свою силу наращивать, чтобы иметь возможность отбиться от любого, кто позарится на этот край, чтобы иметь возможность спокойно идти своим настоящим русским путём!

О, как все любители старины взвыли, когда решено было после нарвского поражения снимать с церквей колокола на восстановление артиллерии! И даже во внимание не принимали то, что всё это делалось с вынужденного согласия лиц духовных, очень своевременно понявших, что нет сегодня другого выхода.

Окончательно почувствовал он, что был прав, когда несколько лет спустя после нарвских событий на привале дремал он в своём возке, а снаружи неподалеку солдаты пристроились, истории всякие рассказывали. Слышно было каждое слово, но Пётр не отгонял от себя сон – плыл по волнам, медленно погружаясь и выныривая… Но вдруг прозвучало слово, которое долгое время вызывало у него боль: Нарва.

– А ещё, сказывают, когда шведы под Нарвой наших побили и почти все пушки забрали, задумал царь новые отливать, да чтобы поболе их было да и стреляли бы они лучше. А из чего делать? Где латунь-бронзу доставать? А тут ещё и флот надобно строить, Меншиков самолично место нашёл, так и назвали – Лодейное поле, ну и Пётр-царь там бывал, сам строил корабли. И у английцев, то ли галанцев яхту заказали, лично для царя. Так он на ней по всему Беломорью прошёл, разве только на Грумант не ходил. И вот тогда на Соловки прибыл. Ну, монастырские его встретили, как положено, но после трапезы царь их огорчил. Надо бы, говорит, самые большие колокола у вас забрать, на пушки перелить!

Они, конечно, заохали: как же так, царь-надёжа, без колоколов?

А Пётр даже удивился:

– Да зачем вам колоколов столько?

– Народ к богослужению созывать, молитвы наши до Господа лучше доносить…

Усмехнулся царь:

– Хитрите, братья-монахи! Господь всеведущ, и слышит все молитвы, что шёпотом вы их скажете, что по горшку печному постучите в помощь молитвам своим, что в маленький колокол позвоните – всё равно, всё одинако. Но вы-то себе на уме, думаете: если от вас не будет слышно звона, народ пойдёт в другие церкви. А вы, жадные, хотите, чтобы только к вам шли.

– Царь-государь! – отвечают монахи. – Слава монастырская умалится, ежели колоколов меньше станет, слава святых соловецких угодников потускнеет…

Задумался государь, а потом и говорит:

– А давайте-ка вы все во главе с игуменом садитесь на мою яхту и отправляйтесь на самый дальний остров. Находясь там, слушайте сторожко, когда вернётесь, – расскажете, что слышали.

Ну, отправились они все на остров дальний, а царь прикинул, когда яхта до места дойдёт, и о то время велел три раза ударить в самый большой монастырский колокол, а потом три раза палить из пушки. А когда вернулись монастырские с игуменом, он их и спрашивает:

– Что слышали, святые отцы?

– Да вроде, – говорят, – из пушки палили.

– А ведь в колокол тоже ударили, а вы не слышали. Не колокола, а пушки доносят повсюду славу России. Так что снимайте большие колокола, я из них пушки сделаю. А вот ежели не сделаю, придут враги, и вас же в другую веру обратят, и не будут нужны колокола никому. А ежели пушек будет довольно, то побьём супостата, веру нашу защитим, славу соловецкую донесём до самой шведской столицы, до города Стекольного.

Вот с того дня во многих церквах на Руси колокола поснимали, а вскоре и Нарву отбили!

…Царь тихо, зажимая рот себе, смеялся:

– Ах, черти! Ну и придумают же! Вот как: вроде ничего такого и не было, а ведь по сути – всё правда!

И действительно, – правда. Всего через два года после нарвского поражения Пётр счастливо смеялся. Он держал в руках небольшой листок самого первого выпуска «Ведомостей» от 2 генваря 1703 года. Это было, конечно, великим событием, и радовало царя тем, что в России появилась настоящая печатная газета. Но засмеялся он, довольный, когда глаза его среди прочих новостей наткнулись на несколько строк одного из сообщений: «На Москве вновь нынче вылито 400 пушек, а меди на пушечном дворе, которая приготовлена к новому литью, более 40 тысяч пуд лежит». Одно всего решение, вызвавшее поначалу недовольство, дало такой результат. А история с Демидычем? А передача Невьянских заводов? На них за шесть лет, вплоть до Полтавской баталии выплавлено было 150 тысяч пудов чугуна для пушек и снарядов. Большинство орудий русской армии при Полтаве было отлито на Урале! Нет, долго ещё трясти надо матушку-Россию, чтобы стала она по-настоящему ценимой в мире державой.

Карл был игроком смелым, горячим и азартным. К тому же он легко переходил от одного замысла к другому, от одной линии поведения к другой. Дав отдохнуть зимой своему войску, к лету он уже был готов идти на владения Августа, курфюрста саксонского.

К тому времени Пётр, усилием воли отодвинувший от себя горькие нарвские воспоминания, лихорадочно носился по стране, переделывая её на новый лад, закладывая крепости, верфи и корабли, создавая, по сути, новую армию. Именно тогда он поручил дипломатам и другим сведущим людям раздобыть все возможные сведения о Карле XII, о его привычках и пристрастиях, о его образе мышления, наконец. Важным было всё, любая мелочь, как ему казалось тогда, имела значение. Но вот понадобятся ли эти сведения впоследствии, – на этот вопрос Пётр точного ответа не знал. Но понял он самое главное: суть человека, о котором думал всё последние годы. Из множества деталей сложилась эта мозаика, из тысяч кусочков смальты разных цветов получалась цельная картина – портрет короля Швеции, волею судьбы ставшего за эти годы его вторым «я», отражением в зеркале…

Да, да, именно в этом всё дело! Ведь при внимательном изучении, думал Пётр, шведский король оказался… нет, не похожим на него, но тем же Петром! Только на десять лет моложе. Сходны они были не только детством в военных играх, но и небрежением к нарядам, роскоши, яствам, любому великолепию, если это всё касалось непосредственно их. По отношению к другим сам Пётр был щедр и не скупился на роскошь, на пышные триумфы, дворцы. Особенно это всё относилось к женщинам. Именно поэтому прохладное отношение к ним Карла было для него загадкой. Во всяком случае о любовных приключениях шведского короля ему не доносил никто, даже диву можно было даться: как же такое возможно для человека мужеска полу? Только это, собственно, и различало их существенно. Одинаковыми были беспрерывная кочевая жизнь, способность к неустанной работе в течение многих дней подряд, жестокость, вызываемая необходимостью, умение предвидеть ход соперника, военное мастерство, наконец…

Но за пределами личности находилось то, что эту личность формировало: общество, традиции, соратники, множество причин, из-за которых человек становится именно таким, а не иным. Вот именно здесь, в этой области, они разнились друг от друга.

Взять общество. В Швеции оно полностью одобряло все действия своего короля и поддерживало его. В России же любое новшество, любая реформа всегда, на протяжении столетий, встречали сопротивление. Россию приходилось ломать, насильно внедрять то, что казалось важным царю, не спрашивая, – а нужно ли всё это России, или у неё есть свой путь, отличный от европейского?

Противодействие вызывало желание во что бы то ни стало сделать по-своему, добиться своего.

Переустройство государства – работа или для титанов, или для авантюристов. Пётр искренне верил в то, что он поступает правильно, и на всё находил в себе силы. Так что в этом смысле Карлу было легче, ему не нужно было быть одновременно архитектором и градостроителем, корабелом и законотворцем, жестоким усмирителем бунтов, мешавших большим замыслам, и победительным полководцем.