И снова стремительность и решительные действия привели его к победе: под Нарвой русские были отброшены, если не сказать – разгромлены! Услужливые голоса позже сообщили ему сведения о том, как русский царь босиком, без шляпы и в разодранном кафтане удирал по глубокому снегу в свою Москву, оставив под стенами крепости почти всю артиллерию. Насчёт артиллерии – это было правдой. Что до остального… Карл, конечно, прекрасно понимал, что подобные картинки не могут дать правдивую, точную картину, что они рождаются в разгорячённых успехом головах людей из его окружения. Но слушать такие домыслы было так приятно! И он поверил в них, поверил в то, что Россия сломлена окончательно. Тем более, что после побед в Дании и России пришла очередь Саксонии. И тут до Карла дошли слухи, что курфюрст саксонский и король польский Август II уже начал готовить мирные предложения. Но Карл не хотел мира! Жёсткая мстительность, поддерживаемая талантом, не давала ему покоя. Он обязательно должен был на глазах всей Европы отхлестать дерзких правителей, которые осмелились созданием своего союза посягнуть на шведские зоны влияния! И не прошло и месяца после победы под Нарвой, как он приказал направить армию на Польшу.

Опытный шведский генералитет, точно уловивший плохую боеготовность русской армии, слабость Петра, почти единогласно предлагал продолжать гнать русских. По возможности – до самой Москвы. Но Карл был упрям, как сотни шведских генералов, вместе взятых. Памятуя стремительные захваты разных стран своим кумиром Македонским, Великим Александром, он решил сделать ещё никогда не бывалое: за один год привести к покорности три государства! И он пошёл-таки на Польшу, упуская при этом явную выгоду продолжения войны в России.

Это была роковая ошибка. Она усугубилась тем, что и в ней Карл оказался непоследовательным: поход на Польшу, едва начавшись, был приостановлен, армия неожиданно была поставлена на зимние квартиры в южной Лифляндии. Ему говорили, что русский царь дополнительно получил, хоть и кратковременную, но возможность наращивать силы на земле и воде. Карл слушал и усмехался:

– Объясните мне, как можно за несколько месяцев оправиться от поражения под Нарвой! Как можно за этот же срок восстановить всю артиллерию? Ведь мы же её захватили, не так ли?

И тем не менее, это была ошибка неверия в возможности соперника. Карл совершенно не ожидал каких-то активных действий русских против него, предположив, что, скорей всего, России сейчас не до наступлений и она срочно начнёт укреплять оборону. Но именно это при огромной её территории представлялось ему почти невозможным: ведь всегда можно было найти в этой обороне огромные дыры, обойти приготовленные заслоны и прорваться к сердцу России, чтобы поразить её одним мощным ударом. Так что этот, как он полагал, победный марш Карл решил оставить на потом. А пока расправиться с другим соперником.

Возможно, шведский король тоже изучал характер русского венценосного противника. Но, по всей вероятности, то ли делал это плохо, то ли пренебрегал какими-то важными моментами. Во всяком случае, он должен был бы учитывать то, что в России совершенно невиданными темпами создавались оружейные производства.

Собственно говоря, Россия уже давно не испытывала недостатка в вооружении и в мастерах, которые могли делать хорошее оружие. Но ещё во время подготовки к Азовским походам Пётр почувствовал, сумел уловить, что войны начинают меняться, что всё больше и больше получают значение не только сила богатырей, не только мужество бойцов, но и организованность их, умение воевать и… да, надёжное и дальнобойное оружие! Тогда ещё в Туле, где издавна было много дельных оружейников, он велел заказать изготовление самопалов в немалом количестве – две тысячи в год! Тогда же и случился казус, который по всей Руси потом рассказывали, как легенду.

Был у Петра любимый пистолет, с которым он не расставался нигде, подарок от одного из близких людей – барона Петра Павловича Шафирова. Пистолет был иноземного изготовления, славной немецкой работы, бил без промаха, не тяжёл был, но красив и прост в обращении. А тут царь вдруг обнаружил, что курок пистолета сломался. Поломка не такая уж сложная, велел Пётр найти самого лучшего мастера в Туле. Привели.

– Звать-то тебя как?

– Никитой прозывают. Антуфьевы мы.

– Вот пистолет мой. Посмотри.

Никита взял оружие, которое как-то ловко скользнуло ему в руку, подласкалось, будто почувствовав настоящего хозяина. Глянул:

– Сделаем…

Придя домой, посмотрел повнимательней и ахнул: у пистолета не только курок обломился, но в стволе обнаружилась небольшая раковинка, которая неизвестно на каком выстреле, но обязательно привела бы к тому, что ствол разорвался бы, а в таком случае жизнь царя зависела бы только от воли бога. Что делать? Сделать вид, что не заметил, и поставить новый курок? Это будет цареубийством. Сказать царю, что любимый его пистолет никуда не годится и не подлежит починке, тоже нельзя. Это уже позор для тульских всех оружейников! Задумался Никита, закручинился…

Через несколько дней, как было условлено, страже, которая взашей хотела его вытолкать, сказал, что принёс царю сделанную работу. Пётр быстро осмотрел пистолет, взвёл пружину, собачку нажал. Курок исправно щёлкнул, стало быть, и выстрел бы получился, будь пистолет заряжен. Повертел в руках, примерился, будто стреляет, поцокал языком:

– Ай, да мастера эти заморские замечательные! Нет, против тех оружейников нам не устоять, ещё сто лет догонять будем! Верно я говорю, Никита?

А Никита головой мотает, царю словно перечит:

– Нет, неверно.

Пётр аж дёрнулся:

– Почему?!

– Да потому, государь, ваше величество, что туляки тоже супротив иноземцев постоят.

Пётр, сызмальства не терпевший хвастовства и хвастунов, вспыхнул от этих слов и ударил оружейника со словами:

– Сперва сделай, потом хвались!

Никита набычился в обиде:

– А ты, государь, сперва узнай, потом дерись! Посмотри вон там, под стволом…

– Что это?

– Моё клеймо. Моя это работа. Сделал я тебе точное подобие пистолета твоего, поскольку никуда он уже не годится и опасность для твоей персоны представляет, государь. Вот, посмотри… – Он достал негодный пистолет, взялся двумя мощными руками за ствол, нажал вроде несильно, а ствол и переломился как раз в том месте, где раковина была. – Вот глянь-ка, что у него внутри. В скором времени разорвался бы у тебя в руках этот пистолет… Вот я и сделал.

Пётр тогда не успокоился, дал Никитке Антуфьеву новое испытание: изготовить точные копии десятка иностранных ружей. А когда возвращался из южных степей, проверил, как его поручение исполнено. И вновь Антуфьев в своей маленькой мастерской сотворил чудо: ничем нельзя было отличить ружья – ни в стрельбе, ни во внешнем виде. Вот тогда-то Пётр окончательно поверил в этого мастера, поручил ему старшим быть при исполнении того самого большого заказа: двух тысяч ружей в год. А кроме того дал из казны пять тысяч рублей на построение собственного оружейного завода. Уезжая, спросил:

– Отец-то у тебя тоже оружейником был?

– Да, государь. Демид Антуфьев, упокой, господи, его душу…

– Что ж, Демидыч, не подведи меня. Будешь работать со тщанием, сможешь добиться многого.

Никита не подвёл. Один заказ, другой… Наращивал невидимые мускулы, поставил на ноги пожалованный Петром оружейный завод. Царь, внимательно наблюдавший издали за его работой, всё расширял и расширял его возможности: позволил вырубку леса и добычу руды вокруг Тулы, пожаловал Демидычу (он его теперь только так и называл, а позже и вовсе Антуфьев стал Демидовым) невьянские казённые заводы на Урале… Уже через несколько лет труда в петровском стиле – труда непрерывного, неустанного – он стал главным поставщиком оружия для русской армии, и ни разу не подвёл своего благодетеля.

Что же касается остального… Сейчас, много лет спустя, Пётр уже мог справедливо оценить всё, что делалось за минувшие годы, делалось поспешно, порой жестоко, обрекая на погибель множество людей и порой вызывая их ненависть. А ненависть выливалась в многочисленные бунты, прокатившиеся от края и до края, от моря Белого до моря Дамского, сиречь – Охотского. Бунты тех, кто добывал руду, выплавлял металл, делал оружие, и тех, кто это оружие умел держать, – казаков, беглых солдат и шедших за ними крестьян… Он посылал карательные полки, которые по приказу царя с большим или меньшим успехом наводили порядок – беспощадно и неукоснительно. Лилась кровь, с глухим стуком падали на землю головы… Он спрашивал себя: может быть, уступить, дать бунтовщикам то, что они требуют? И прекрасно понимал, что такой путь – смертелен уже не для сотен и даже не для тысяч людей, а для всей России, что её просто разорвут на части: поднимется сибирская ханва, казаки не устоят перед турками и крымчаками, а то и просто переметнутся, как не раз бывало, казанцы вспомнят о былом величии, а с севера и с запада насядут те же шведы, те же поляки, которым никак не даёт покоя историческая злость за добычу, ушедшую практически из-под носа…