Шляхта, сплотившаяся вокруг Сапеги, в свою очередь приняла шведский захват, но не пожелала признать Лещинского. Чуть ли не каждого, пусть самого захудалого, но заносчивого шляхтича, сверлила мысль: да кто он такой, этот Лещинский, и чем я хуже?

Вот так и вышло, что не минуло и сорока лет, а история повторилась на новом витке. Обозлённый Август, как только поступило известие о том, что шведские полки покинули Варшаву, тут же ринулся восстанавливать утраченные позиции. Лещинский немедленно скрылся, а обрадованные этим бегством шляхтичи, забыв о том, что ещё совсем недавно они проклинали владычество Августа и радостно переходили на сторону шведов, теперь с распростёртыми объятиями встречали брезгливо относившегося к ним за постоянное предательство курфюрста, уверяя его в совершеннейшей преданности.

А сопротивление людей, которые ничего не просчитывали, не гадали – на чьей стороне в этот момент быть выгоднее, а просто думали о родной земле и о своём народе, было быстро сломлено…

Как только весть об этом догнала уходившую в русские леса и болота шведскую армию, Карл немедленно дал приказ возвращаться. Генералы ничего не понимали, прошёл меж ними тихий недоумённый ропот, но приказ выполнили – войска стали вновь двигаться к Варшаве. По пути Карл вновь припоминал давний поход своего деда.

Его веселила такая ситуация, когда история кружит, и события полностью повторяются. Генералам говорил:

– Совпадения настолько велики, что я абсолютно уверен: даже если нас ждёт новое Гроховское поле, Варшава по заветам моего славного деда будет точно так же взята во второй раз!

Так оно и произошло. Капризная и изменчивая, как любая красавица, Варшава вновь отдалась завоевателю.

А слава победоносного молодого короля разносилась всё дальше по Европе. После того, как Польша оказалась неподвластной Августу, ему только и оставалось надеяться на то, что Пётр не забудет о соглашениях и не договорится за его спиной с Карлом о совместных против Саксонии действиях. Курфюрст не только считал это возможным, но и сам поступил бы точно так же в соответствующей ситуации. Он не верил в возможность долгосрочной верности своим обязательствам – слишком мало в прагматичной Европе было подобных примеров. Здесь всегда считали политику, дипломатию и собственные интересы превыше зыбкой и ненадёжной порядочности. И был приятно удивлён тем, что Пётр, несмотря на своё поражение под Нарвой, всё-таки продолжил войну с Карлом, буквально заставил его ослабить группировку в Польше и переключил его внимание на Россию, на себя…

Должны были пройти годы непрерывной кровопролитной борьбы, должна была произойти Полтавская баталия, чтобы Карл был вынужден убрать с трона Лещинского, и всё вернулось на круги своя. Это – для Саксонии и Августа II. А для Петра… Россия вынуждена была ещё долго продолжать тяжкую многолетнюю войну…

Дела сухопутные, дела военные, дела по устройству государства даже в самые трудные дни не заставляли Петра забыть про море, про флот. Всё, связанное с неотступной мыслью о создании русского военного и торгового флота, способного и от ворогов охранить, и в дальние моря с русскими товарами ходить, было для Петра не просто делом среди других. Это было что-то другое. Страсть? Но она, как известно, вспыхивает ярко, разбрасывая шутихи и фальшфейеры, и вскоре неизбежно гаснет. Нет, эта часть жизни царя была спокойной и уверенной любовью, которая, если она является человеку, то светит ему всегда, всю жизнь, как солнце. Ты можешь не замечать его, ты можешь прятаться от него в каких-то тёмных углах, потом наступает ночь с её небольшими светилами… Но солнце есть! Оно никуда не может исчезнуть, пропасть…

С чего начиналось? Откуда, из каких далей позвало его море? Как это получается, что человек, не видевший в жизни никакого водного пространства шире речки, вдруг начинает мечтать о море? Мечты эти сродни тяге к дальним странам, где не бывал ни разу, к красе небывалой, которую и представить себе невозможно, поскольку жизнь вокруг вообще красотой обделена, по большей части окружают человека пыльные серые будни, грязь и уродства… Проходит время, человек побывает в дальних странах, спадёт с них флёр сказочности, аромат рома и ванили исчезнет, и останется такая же обычная жизнь, как дома, откуда, оказывается, можно было никуда и не ехать… И красоту невиданную, столь ярко представлявшуюся когда-то, так и не увидит, не оценит, потому что сам придёт к зрелому, мудрому взгляду: красота – не в пышном убранстве, не в золоте, не в красках, не в еде. Красота – в душе. А что может быть ближе, чем душа близкая, родная? Да проживи ты в этих самых дальних странах десятки лет, как сыр в масле катайся, а всё равно, если ты сам не с гнилой душой, будет тебя тянуть в те места, откуда ты родом, в обычные, заурядные будни, к земле, пусть бедной, сирой и бесприютной, но такой близкой!

А Пётр заболел морем. Впрочем, изначально и не морем даже, а незнакомая морская принадлежность захватила, как игрушка, которую обязательно нужно было освоить. Произошло это ещё в 1688 году, в Измайлове, во время прогулки со своим наставником в математике. Такие прогулки, считал Тиммерман, дают юному царю больше, чем сидение и марание бумаги. Шла у них в тот раз беседа об основах фортификации. Пётр, по обыкновению, вертел головой по сторонам, казалось – не слушал, но наставник давно уже знал особенности своего ученика и был уверен, что ни одно его слово не пролетит мимо. Шли они через льняной двор, окружённый сараями. Царь попутно заглядывал повсюду, осваивая незнакомую ему территорию. Возле одного из амбаров остановился и стоял неподвижно, остолбенело так долго, что обеспокоенный Тиммерман подбежал:

– Что случилось, государь?

Пётр крутнулся навстречу стремительно, показывая пальцем в темноту амбара:

– Что это там?

Вначале Тиммерман тоже не смог понять, что за сооружение находилось внутри. Приглядевшись, он к своему удивлению понял, что среди каких-то сундуков, разрозненной мебели, зеркал и непонятных свёртков лежит на борту изящный прогулочный бот, по всей вероятности, английской работы, о чём он и сообщил царю, добавив, что такие применяются обычно на военных кораблях, но этот, скорей всего, сделан по отдельному заказу специально для прогулок на воде. Это было видно и по отделке, и по другим особенностям.

Все эти вещи, как сказал работавший в амбаре мужик, принадлежали боярину Никите Ивановичу Романову, который был двоюродным братом деда Петра, царя Михаила Фёдоровича. Пётр сразу припомнил какие-то отрывочные рассказы матушки и других людей про деда Никиту, о том, как любил носить он европейский камзол и окружать себя иноземными вещами. И вот этот ботик тоже, наверняка, сделан был ещё по его заказу, а потом без употребления уложен в этом амбаре…

– Интересно, почему боярин у англичан лодку заказал? Или русские строить лодки не умеют? Мне говорили, что у нас на севере довольно большие корабли строят, надо бы там побывать, посмотреть… Чем этот-то ботик лучше?

Тиммерман оказался в сложном положении. Сказать, что русские строят хуже, это, действительно, было бы неправдой. Просто на севере совсем другие условия, а англичане строили корабли и лодки для более тёплых морей, где нет льдов саженной толщины и не нужно прокладывать вдоль бортов толстые брусы, которые хоть как-то могут противостоять ударам ледяных глыб. Просто разные сложились способы… Но преимущества у английской посудины всё-таки были, и он должен был об этом сказать.

– Дело не только в том, как построены лодки, но и в управлении ими. У русских паруса устроены так, что их корабли могут только по ветру двигаться, а вот здесь, даже у такого маленького судна, паруса позволяют не только с попутным ветром идти, но даже и почти против ветра! Надо только чуть-чуть менять направление и ловить ветер.

Пётр задумчиво зашёл внутрь, осмотрел ботик, убедился в том, что его вполне ещё можно привести в порядок. Спросил:

– А можно ли его починить и научить меня им управлять? Найдётся ли такой человек у нас в Москве?