Меншиков очень быстро сообразил, чем закончится вечер. И пока царь рассказывал о новостях в Нотебурге, откуда он направлялся в Ливонию, о делах, которые ему там предстоят, Меншиков замечал округлившиеся масленые огромные глаза Петра, из-за которых его в детстве называли котом, и вздыбившиеся жёсткие усы – верный признак желания. Видел, как скользил взгляд по тому, что ему самому так нравилось: пышным формам Катерины, так выгодно отличавшим её от Анны. Он уже смирился с неизбежным, и сам был готов отдать распоряжение Кате, но Пётр внезапно откинулся от стола:

– Пойду к тебе наверх, майн брудер! Отдохну.

Затем, придвинувшись к уху Алексашки:

– Скажи, пусть придёт.

Меншиков молча склонил голову. А когда Пётр поднялся по лестнице, в ответ на вопросительный взгляд Катерины хмуро сказал:

– Иди. Помоги там.

Взгляд Катерины застыл, что вызвало у Меншикова нервный вскрик:

– Иди, дурёха! Это – царь!

…Утром Пётр уехал. Катерина вышла, опустив взгляд, зажав что-то в кулаке.

– Что там у тебя? – спросил Меншиков.

Катерина разжала кулак и протянула ладонь. На ней лежала монета в один дукат.

– Эту деньгу царь оставил мне. На память. Но услужили царю именно вы, Александр Данилович, так что правильно будет, если такая память будет у вас…

– Катя! Хоть ты бы пожалела меня! Не мог я поперёк воли пойти!

– Понимаю я, понимаю…

Анна Монс, конечно же, узнала о царской случайности уже вскоре после поездки царя, как знала и прежде о подобных ситуациях. Она верила в то, что это была именно случайность, что не получит она продолжения. Она была вполне уверена в расположении к ней царя даже тогда, когда ей сообщили, что Пётр стал проводить с Екатериной по несколько дней кряду. Уверенность эта держалась на том, что царь неизменно после амурных отлучек возвращался к ней и продолжал одарять её деньгами и деревнями. И виделся ей уже русский престол в близкой реальности… Как же она заблуждалась! Престол с каждым днём становился всё дальше и дальше от неё.

А игрок и авантюрист по натуре Меншиков полностью был уверен в своих расчётах. Каждый шаг Екатерины, каждое свидание царя было известно ему, потому что именно он предложил для удобства ситуации поселить Екатерину в доме Арсеньевых вместе с двумя их дочерьми, одна из которых уже давно воспринималась при дворе как невеста Александра Даниловича. И он не мог не замечать, что встречи всё учащаются, а спустя некоторое время появились первые признаки женской тягости, то есть именно то, чего никак не мог добиться царь от Анны.

В конце концов истинное положение вещей до неё донёс молодой красавчик, польский дипломат Кёнигсек. Сделал он это со свойственным ему изяществом и… некоторой радостью, поскольку он уже давно заметил адресованные ему благосклонные взгляды Анны Монс. Досада и уязвлённая женская гордость быстро сделали своё дело, и парочка, зная о неуправляемых вспышках гнева царя, вступила на очень опасную стезю. Ловкость и хитрость Кёнигсека довольно долго сохраняли всё в глубокой тайне: Пётр, ни о чём не подозревая, общался с молодым дипломатом и даже иногда брал его с собой в деловые поездки.

Но, увы, всё тайное когда-нибудь становится явным.

…Строя много и непрерывно, Пётр имел обыкновение устраивать своеобразные смотры для дипломатов, во время которых они имели возможность увидеть новые мосты, укрепления городов, дворцы, корабли… Цель при этом преследовалась одна: показать посланникам растущую мощь России уже в процессе этого роста. Участники таких осмотров, разумеется, докладывали о них своим правителям, и таким образом всё шире и шире шла слава о русском царе-строителе и царе-воителе.

Вот и в тот раз Пётр с гордостью показывал растущие в Ниеншанце мощные крепостные стены толщины столь достаточной, что пушечные ядра даже самых тяжёлых орудий были неспособны их пробить. Свита восхищалась размахом работ, кто-то из иностранцев торопливо пытался зарисовать схему укрепления. Перед главными воротами крепости все остановились на подъёмном мосту, переброшенном через глубокий крепостной ров, шедший вдоль стен. Был он уже заполнен тёмной, грязной водой, шедшие незадолго перед этим дожди ещё подняли её уровень и превратили глиняные склоны рва в скользкую кашу. Пётр явно любовался открывшейся панорамой, Меншиков, стоявший рядом, отодвинулся, чтобы дипломаты могли в полной мере прочувствовать картину. Кёнигсек проник к краю моста и оживлённо беседовал с прусским посланником Кайзерлингом. О нём говорили, что он тоже вздыхает по Анне Монс, и именно поэтому отношения с поляком у него были далеки от безоблачных…

Когда по приглашению царя все двинулись осматривать территорию крепости, сзади раздался короткий вскрик, и тут же во рву что-то плюхнулось в воду. Кайзерлинг, выпрямившийся и бледный, сказал, что это Кёнигсек не удержался на краю моста.

Он продержался на поверхности, не умея плавать, всего несколько мгновений, и пошёл ко дну. Подскочившие тотчас же мужики-строители, работавшие рядом, скользя по глине, рискованно пробрались к самому урезу воды, шарили по дну своими крючьями-баграми, зацепили-таки тело и выволокли по склону на ровное место. Утопленник лежал навзничь, и на лице его навсегда застыло удивление от такой встречи со своей смертью…

Царь, подбежав одним из первых, попытался положить тело животом на колено, чтобы очистить лёгкие от воды, но ничего из этого не вышло. Пётр, всегда гордившийся своими медицинскими и анатомическими познаниями, встал и сокрушённо развёл руками:

– Поздно… Осмотрите его, всё, что найдётся из бумаг и вещей, соберите на просушку. Потом решим – что родным отослать, а что для дел понадобится.

– А вот здесь, на груди, целый пакет с бумагами, даже намокнуть не успели.

– Верно, переписка дипломатическая. Запечатайте в конверт, позже посмотрю сам.

Осмотр крепости расстроился, все отправились по своим делам.

Вечером пакет принесли. Ещё только вскрывая его, Пётр почувствовал внутри какой-то инородный предмет. Нащупал. Медальон. Открыл. На него смотрела Анна Монс, миниатюрный её портрет…

И всё же он не поверил: мало ли кто в неё не влюблялся! Вот и… этот… Заказал портрет… Нужно бумаги посмотреть. Что это? Письма? Её рука… Это она ему пишет: Liebchen!

В лихорадке нетерпения разворачивал одно за другим и повсюду – «любимый мой»! В каждом письме!

Смял, хотел жечь. Остановился: может ещё понадобиться… Велел прямо тотчас же, среди ночи, поднять Ромодановского. Когда тот явился – свежий, будто и не ложился вовсе, долго молчал, наблюдая, как Фёдор Юрьевич осторожно переступал с ноги на ногу.

– Вот что, князь… Надлежит тебе, не мешкая, заняться делом женщины, которая мне великое расстройство чувств учинила. Отныне и до веку она – злейший враг мой. А посему сейчас же её под надёжный арест взять, чтобы из дома никуда, даже в церковь чтоб не смела!

Ромодановский осторожно кашлянул, спросил как бы невзначай:

– И кто она, Пётр Алексеевич?

– Монсиха! Анька! За блуд тайный! И сестру её Матрёну – тоже под арест!

У Ромодановского буквально отвисла челюсть, в голове у него никак не могло уложиться известие о том, что многолетняя привязанность царя, если даже не сказать «любовь», закончилась так трагически и внезапно. Он догадывался, конечно, что в бумагах, найденных у польского посланника, содержались тайные сведения, но полагал, что записки эти касались вопросов политических. А тут всё сложилось один к одному. Конечно, о романе Анны Монс многие шептались, но прежде всего – умозрение не есть доказательство. А кроме того – появление новой метрессы у Петра заставляло очень задуматься, прежде чем доносить царю о проказах первой любовницы. Ведь никому не известно, как дело повернётся, кто из них кого одолеет… Но сейчас-то всё решилось само собой!

– Слушаю и повинуюсь, государь! Только вот сестру бы…

– И не поминай! Знала она, всё знала, ей-то тоже поделом! Да, ещё распорядись немедленно отобрать в казну всё, что я дарил ей: дворец, сёла и деревни, земли, людишек…