Лефорт отлично видел, что дело идёт к тому. Но к нынешнему времени он полностью утратил интерес к такой интриге, его собственная страсть подзабылась и смирилась. И сегодня генерал-лейтенант отнюдь не был уверен, что с появлением новой царицы продолжатся его дело, его служба, которым он посвятил уже так много лет. Когда-то давно, во время очередного сражения с Бахусом, государь спросил его неожиданно всерьёз:

– Майн либер Франц! Ежели тебя Господь призовёт и спросит: а в чём смысл твоей жизни? Что ответствовать будешь?

Лефорт не замедлил с ответом:

– Я сказал бы, что на опасной высоте придворного счастья стоял неколебимо!

Разве мог он знать, что Пётр запомнит его ответ, и слова эти будут высечены в скором времени на мраморной надгробной доске…

А события не просто назревали, они неумолимо двигались к логическому финалу. И десяти дней не прошло после прибытия царя в Москву из длительной поездки по Европе, как Пётр в приступе гнева хотел казнить, а потом, после заступничества Лефорта и вмешательства патриарха, на которых Пётр кричал как на напроказивших мальчишек, несколько уступил и насильно отправил Евдокию, свою жену, в монастырь. То есть фактически развёлся с ней перед Богом и людьми.

Она отказывалась… Она умоляла не делать этого, но решение было принято уже давно. Ещё будучи в Англии, Пётр окончательно в нём утвердился. Теперь у царя в смысле нового бракосочетания были развязаны руки и, возможно, таковое не замедлило бы ждать, но…

Произошли два события, которые сильно подействовали на Петра, буквально изменив его жизнь.

Неожиданно умер Лефорт. На его обычно жизнерадостный тонус, хабитус, отмечал консилиум лекарей, собравшийся со всей Москвы, наложили отпечаток участие в следствии по делу о стрелецком бунте и охлаждение отношений с царём. Мрачные мысли и упадок настроения стали фоном, на котором подлеченное было во время поездки в Европу воспаление старых ран, полученных ещё при Азове, организму трудно было преодолеть. Он не поехал с царём в Воронеж, снедаемый горячкой, и… пил при каждом удобном случае, стараясь хоть так отодвинуть преследовавшие его кошмары…

Посыльный на юг, где в этот момент царь уже инспектировал строительство новых кораблей и сам принимал в нём участие, за четыре дня загнал двух лошадей. Быстрее донести ужасную весть было невозможно. Пётр, потемнев лицом, в ту же минуту велел возвращаться. И уже через два дня, 8 марта, он был в Москве у тела покойного, стоял сумрачный, с красными глазами, щека, обожжённая когда-то в потешном бою разорвавшейся рядом бомбой, подёргивалась. Он сам почувствовал, что вот-вот не выдержит и даст волю слезам. Ничего и никого не видящими глазами он обвёл комнату, сказал глухо:

– На кого я теперь могу положиться? Он один был верен мне!

Поцеловал покойника в лоб и выбежал.

Три дня прошли в приготовлениях к похоронам – таким, каких Москва не видела даже при смерти самых знатных людей. А они, эти знатные люди, не любили Лефорта, его шумную и сверкавшую искрами жизнь, считая его выскочкой, которому посчастливилось оказаться рядом с троном. Собственно говоря, для этого было немало оснований – шумные кутежи, амурные победы… Но другие, те, кто близко стоял к Петру, хорошо помнили о его участии в турецком и крымском походах, о его личной отваге, о создании под собственным командованием пятнадцатитысячного Первого Отборного полка, о том, как, не будучи моряком, за огромный труд по организации русского флота он стал адмиралом даже после неудачной первой осады Азова. Успешные действия флота во время второй осады и взятия Азова окончательно укрепили его в числе не только самых активных участников перевода русской армии на новые принципы, но и в числе создателей морской мощи России, которая была явлена миру много лет спустя.

За день до похорон царю донесли, что среди многочисленных родственников Лефорта проявилось недовольство, поскольку оставил Франц Яковлевич много долгов и… никакого имущества. Даже в роскошном доме, который Пётр подарил Лефорту после недавнего стрелецкого бунта, этот странный и непонятный человек практически не стал жить, превратил его во дворец и предназначил царю, где тот уже успел провести несколько торжественных приёмов. Пётр был потрясён, узнав о том, что всевластная мохнатая лапа мздоимства, коснувшаяся в той или иной степени всех его приближённых, обошла Лефорта стороной. Привыкнув действовать быстро и решительно, он тотчас же распорядился все долги Франца Лефорта покрыть за счёт казны.

11 марта, к восьми часам утра, когда был назначен вынос тела, со всех концов Москвы съехались все родственники, военные, думские дьяки, иностранные послы, дипломаты, бояре, потянулся простой люд на Кукуй, к Немецкой слободе: посмотреть, как любимого царского немца хоронят. Любопытствующие во все глаза смотрели на строящиеся Преображенский, Семёновский и Первый Отборный, лефортовский, полки. Видели царя, который сам стоял во главе первой роты преображенцев, показывали пальцами на стоявшего особняком Бориса Петровича Шереметева в тёмном немецком наряде и с чужеземным орденом на груди. Что-то не ладилось, доносилась негромкая ругань по-немецки и по-русски, уже и устали все стоять, а вынос всё оттягивался…

В полдень всё ж пошли. В маленькую церковку могли попасть немногие, но после короткого прощального слова пастора Штумпфа, по дороге к кладбищу, процессия развернулась во всём своём скорбном и грозном великолепии. Трубачи, барабанщики, знамёна, залпы ружейные, орудийные… Сорок орудий провожали выстрелами гроб, покрытый чёрным шёлком с золотыми позументами. При одном из залпов то ли замешкался, то ли споткнулся заряжающий Васька Кожемякин и попал под пороховой заряд, снесший ему голову. Многие, стоявшие на обочине, сочли его гибель особым знаком свыше, предзнаменованием каких-то ужасных событий. Шёпотом поминали антихриста и конец света…

Было и ещё одно происшествие, на которое обратили внимание немногие. Не успела процессия отойти от церкви, как родственники Лефорта, дипломаты, его друзья-иностранцы, шедшие непосредственно за гробом, были оттеснены назад, и место их было занято шустрыми боярами, посчитавшими, что именно их должны видеть люди во главе погребального кортежа. Заметив это, Пётр подошёл к полковнику Пьеру Лефорту, племяннику усопшего, спросил:

– Кто нарушил порядок? Почему идут позади те, кто только что шли впереди?

Лефорт грустно пожал плечами:

– Русские самовольно так решили…

Пётр даже застонал сквозь стиснутые зубы:

– Ну, не собаки ли, а? И это – бояре мои?

Но перестраивать процессию всё же не стал.

За поминальным столом царю стало совсем плохо. Он задыхался, прилагая немалые усилия к тому, чтобы никто не обратил на это внимание. Опустил низко голову, слёзы текли по его лицу, но он не хотел быть замеченным в этой слабости, поэтому внимательно будто бы разглядывал золотое кольцо, какое предназначалось в подарок каждому, пришедшему на поминки. На кольцах были гравированы символ Смерти и дата кончины Лефорта.

Когда уж совсем стало невмоготу, вышел во двор, расстёгивая на ходу ворот, стоял долго, переводя дыхание, в стороне от крыльца, никем не замечаемый. Был в Москве ослепительный мартовский день с ярчайшим солнцем, почти уже растаявшим снегом, весёлыми ручейками и невероятной в другое время года лазурью неба с плывущими по нему плавно облаками… Отдышавшись, вдруг почувствовал за спиной какое-то движение. Оглянулся. С крыльца, украдкой поглядывая по сторонам, торопливо сбегали российские казённые люди. Убегали с похорон так не нравившегося им иностранца, чужака, проститься с которым они пришли не по воле сердца, не по личной приязни или хотя бы только уважению, а единственно потому, что боялись гнева царя. Пётр вспомнил правильные слова, говорившиеся на поминках, произносимые монотонно и фальшиво, бешенство уже подступило к горлу. Встала перед глазами утренняя картина, когда в доме Лефорта те же чиновники, будто забыв, куда и зачем они пришли, сначала осторожно, украдкой, стали таскать еду с накрытых для поминок столов. Уже несколько минут спустя движение усилилось, и столы стали пустеть мгновенно. Только Шереметев стоял у стены, подняв голову, с брезгливой миной…