Эйлис положила руку на лоб мужа. Он не был горячим, но всё может измениться в считанные минуты, так предупредил доктор. Девушка осторожно провела рукой по щеке мужа. Как же ей хотелось касаться его, ещё тогда, много лет назад...

Вдруг Максвелл глухо застонал и внезапно открыл глаза, встречаясь с её встревоженным взглядом. Его же взгляд был затуманен болью, она видела это. Он явно хотел что-то сказать, но не смог, только болезненные хрипы вырывались из его горла. Громко позвав горничную, Эйлис велела немедленно позвать доктора Синклера. Тот тут же явился. Он приготовил ему какую-то жидкость, которую он с трудом, но всё же проглотил, неотрывно продолжая смотреть на Эйлис.

— Это снимет боль, — сказал доктор, — и он скоро уснёт.

Эйлис снова потрогала лоб Максвелла. Внезапно он перехватил её руку. Видимо, это было всё, на что ему хватило сил, потому что в тот же миг её рука упала на кровать вслед за его. Но, не смотря на это, его пальцы крепко продолжали удерживать её ладонь. Уже затуманенным лекарством взглядом, он посмотрел на их сплетение ладоней и, удовлетворённо вздохнув, закрыл глаза. Он заснул. А Эйлис ещё долго не могла убрать свою руку.

А ночью у него поднялся страшный жар и доктору с помощью Эйлис пришлось привязать его к постели. Всю ночь она не отходила от него. Лихорадку удалось унять лишь к утру. Доктор Синклер ещё раз осмотрел его, оставил снотворное и другие лекарства, расписал схему приёма. И велел вызывать его, если вдруг пациенту станет хуже.

Эйлис проводила доктора, быстро переоделась и умылась, и тут же вернулась в комнату мужа. Не могла она оставить его надолго, даже под присмотром миссис Грэхем.

— Вам бы поспать, — сказала та, увидев хозяйку, — ведь всю ночь глаз не сомкнули.

— Не смогу заснуть, пока ему не станет лучше. Миссис Грэхем, приготовьте куриный бульон. Когда он проснётся, доктор сказал обязательно покормить его, хотя бы попытаться.

— Конечно, и вам приготовлю что-то лёгкое на завтрак, Сара принесёт сюда.

Экономка ушла на кухню, а Эйлис вновь заняла своё место в кресле. Когда жар начал спадать и Максвелл затих, доктор отвязал верёвки, но сейчас девушка увидела, что остались ссадины на запястьях и лодыжках. Но, слава всем богам, рана не растревожена. Она осторожно сменила повязки и промыла водой ссадины.

Сегодня вернулся из поездки, в которую ранее его отправил хозяин, камердинер Максвелла и Эйлис вздохнула с облегчением. Ещё одни руки, которые погомут ей ухаживать за мужем. Когда Мартинс захотел обмыть хозяина и сменить бельё и постель, Эйлис помогла ему, тактично отвернувшись только в момент проведения интимной процедуры. После этого Эйлис попросила Мартинса принести любую книгу из библиотеки и принялась читать негромко вслух.

Максвелл открыл глаза, даже сквозь свой полусон, полузабытьё он слышал этот чудесный голос. Он осторожно повернул голову, поморщившись от боли. Он хотел поднять руку и коснуться её волос, ведь она сидела так близко, в кресле возле его постели. Но сил совсем не было, он понял, что слаб, как котёнок.

— Ты проснулся, — она заметила, что он пришёл в себя, захлопнула книгу и протянула руку, положив ладонь на лоб, — жара нет.

— Всё в порядке, — хриплым голосом сказал он, глубоко взволнованный этим её прикосновением.

Эйлис же недоверчиво посмотрела на него.

— В порядке? Всю ночь была лихорадка... Доктор сказал, что это очень опасно. Слава Богу! Сейчас жара нет. У меня жар держался неделями...

Эйлис вдруг поняла, что сказала лишнее и резко убрала свою руку. Хоть бы он не услышал её последних слов. Незачем ему было знать об этом. Но Максвелл хмуро смотрел на неё.

— Это когда ты болела воспалением? — спросил он тихо.

— Да, — почти не солгала Эйлис.

Тогда жар был, но возникал периодически. После рождения Дави она почти три недели провела в бессознательном состоянии, на грани жизни и смерти. Она чувствовала ледяное дыхание смерти и почти смотрела ей в лицо. Что её спасло, она не знала, ведь никакого особенного ухода за ней не было. Её организм боролся сам, а человек, который провёл операцию, которую назвал "кесаревым сечением", просто наблюдал за ней. И ему было бы абсолютно всё равно, если бы она умерла. Но она выжила. Едва ли не единственная из тех несчастных, с которыми он проводил эту жуткую процедуру. Но об этом она узнала гораздо позже...

— Мне жаль...

Эйлис вздрогнула, поняла что слишком сильно ушла в воспоминания.

— Это прошлое, — сказала она, слабо улыбнувшись.

— Дави приехал? — спросил Максвелл.

— Я написала отцу письмо. Попросила, чтобы он подольше у него погостил. Малыш бы страшно разволновался, если бы узнал, что с тобой произошёл несчастный случай.

— Ты права...

Глаза Максвелла уже закрывались, он медленно погружался в сон.

— Я тебе ещё почитаю, — тихо сказала Эйлис, наблюдавшая за мужем. Она снова открыла книгу и принялась читать.

Рана Максвелла заживала медленно, но жара и лихорадки больше не было. Эйлис проводила практически всё время у постели мужа в неспешных беседах или читая ему. Эйлис проводила практически всё время у постели мужа в неспешных беседах или читая ему. В одну из таких бесед Максвелл серьёзно и печально посмотрел на неё.

— Сможешь ли ты однажды простить меня? — спросил он, внезапно сменив тему.

— Не знаю...- прошептала Эйлис.

— Милая, я попрошу у тебя только об одном шансе. Он мне жизненно необходим. Я прошу тебя, если есть хоть один призрачный шанс всё исправить, помоги мне. Не отталкивай меня.

Ей казалось, что он смотрел ей прямо в душу. И она растерялась. Как ещё раз довериться ему? Сможет ли она? А если...

Она тут же оборвала себя. Шансов на то, что у них получится, было ровно столько же, если ничего не выйдет. Поэтому она просто обязана хотя бы попытаться построить своё счастье!

— Хорошо... Я не представляю, как это сделать, но... Я правда этого хочу.

Максвелл глубоко вздохнул, на мгновение прикрыл глаза и вдруг усмехнулся ей такой яркой, мальчишеской улыбкой. Словно ему подарили весь мир.

— Спасибо. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Эйлис знала, что ей будет сложно, но не подозревала, насколько. Если рассудком она понимала, что любит Максвелла и готова ему дать шанс, то все её инстинкты кричали об обратном. Внутренний голос просто орал: не доверяй ему! И как она не пыталась, у неё не выходило. Она ждала удара, хотя понимала, что снова так с ней поступать у него объективных причин нет. Но понимать — это одно, а чувствовать — другое. Любое его прикосновение, даже случайное и мимолётное, вызывало в ней дрожь, и она не была уверена, что это от того, что ей приятно...

Максвелл же был бесконечно терпелив с ней. Когда ему стало легче и приехал Дави, они втроём по утрам отправлялись на небольшую пешую прогулку. А вечером они проводили много времени вдвоём, усевшись в удобные кресла у камина.

— Я боюсь, — однажды честно призналась ему Эйлис, — до дрожи в коленках боюсь, что это всё сон, и ты снова превратишься в того пугающего жестоко незнакомца, которым ты стал после нашей фальшивой свадьбы. Боюсь позволить себе снова привязаться к тебе. Боюсь, что ты снова вышвырнешь меня из своей жизни. Я ведь теперь не одна. Я должна думать и о Дави.

— Мы вместе будем думать о Дави, — сказал Максвелл, вставая со своего кресла и усаживаясь прямо на пол перед её креслом.

Он осторожно взял её за руку и нежно поцеловал.

— Прости, — тихо сказал он, — прости за каждую трудную минуту... Прости за каждую твою слезинку. Прости, что вверг тебя во всё это... Хотя знаю, что моё прости ничего из этого не исправит. Мне очень жаль. Правда.

Он смотрел ей в глаза, казалось, заглядывая в самую душу.

Глаза Эйлис защипало. Он впервые просил прощение. И не то, что бы она его тут же простила. Нет. Ей просто вдруг стало немного легче...