Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.

— Вы ничего не понимаете, — сказала она глухо. — Он по полдня на ногах, потом его дёргают по чужим домам, потом опять сюда с расспросами. Он и поесть толком не успевает.

— Но записи вести все же успевает, — тихо заметил я.

Она резко повернула голову.

— Всегда успевает! — с гордостью ответила она — Он всегда говорит, что вести строгий учет — это часть его работы!.

Я молчал, чтобы не мешать девушке довести мысль до конца.

Марья досадливо поправила лежавший на краю стола рецепт и почти сердито добавила:

— Рыхлая память, скажете тоже… Да он просто в ярость приходит, когда кто-то имеет наглость подумать, что он не знает, что за пациент перед ним, и что с ним за недуг!

Потом она фыркнула и замолчала. Как будто заставила себя замолчать.

— Зачем я вообще с вами разговариваю! — бросила она. — Я не собираюсь вам помогать, вам вообще здесь не место!

— Вы мне не помогаете, — ответил я. — Мы просто поговорили как цивилизованные люди.

Марья поджала губы.

Теперь я посмотрел на стол по-другому. Не на общий беспорядок, а чтобы найти то, что такой человек как Лебедев всегда оставляет на память.

«Ловит мух», — подумал я.

Узкий листок аптечного назначения.

Ведерников. Хинин… Антипирин… Бромистый калий в микстуре…

Средство от лихорадки… Второе, кажется средство, сбивающее температуру, антибиотики пока еще не появились. А бромистый калий… Бромистый калий назначали от бреда, истерии и спутанного сознания. «Ловит мух» — по всей видимости, означает потерю контакта с реальностью…

— Не смейте ничего трогать! — воскликнула Мария и рванулась ко мне.

Я машинально уклонился, стакан опрокинулся, и лужа воды расплылась по столу, заливая тетрадь, рецепты, обрывки рыхлой промокашки.

— Господи! — воскликнула Мария и мгновенно бросилась спасать записи. Только что она готова была поднять шум, а теперь обеими руками поднимала тетрадь, вытаскивала из-под воды рецепты, сдёргивала промокашку. — Да что же вы наделали!

— Виноват, — сказал я, поднял графин, убрал с края стола те бумаги, до которых вода еще не добралась.

Сказал ровно, без суетливого ужаса, и это тоже сработало. В стрессовый момент человек легче доверяет тому, кто не мечется. Марья злилась, дышала резко, хватала бумаги, а я быстро и аккуратно убирал со стола мокрое, освобождая место.

За деловитой суетой Марья не заметила другого: я успел дочитать аптечный листок до конца. В рукав я его не сунул. Ворованная бумага в деле стоит дешевле грязной тряпки. Зато теперь я знал, какую запись Лебедев будет бояться вспомнить вслух.

Со стороны это выглядело как обычная неуклюжесть в тесном, живом доме, где всё стоит одно на другом и любая лишняя рука приводит к беде. На пропажу одной маленькой бумажки сейчас никто бы не посмотрел. Здесь было что спасать и без того.

Марья выжала мокрую тряпицу прямо в таз у печки и резко сказала:

— Теперь ступайте! Немедленно!

— Ступаем, — ответил я. Коротко улыбнулся в ответ на ее сердитый взгляд. И стараясь не топать все еще непривычными сапогами, вернулся к шторке, отделяющей кабинет от передней.

— … ну что вы, молодой человек, какое же это беспокойство? — некоторый сарказм уловил я в монотонной речи доктора. — Иная работа сама по себе что развлечение. Вот возьмем, к примеру, аптекаря нашего. Так он в прошлом месяце…

Я вынырнул из-под шторки, и грохнул дверью во двор, словно неловко ввалился в переднюю.

Доктор обернулся и прищурился подозрительно. Может, заметил мой маневр, а может слышал суету в своем кабинете.

— Аркашка, да что же ты такой неловкий тюфяк… — закатил глаза Александр Сергеевич.

— Благодарим вас, Николай Степанович! — с вежливым полупоклоном сказал я.

— За что именно? — снова потеряв свою убаюкивающую манеру говорить, спросил Лебедев. — За визит в нужник? Так это завсегда пожалуйте…

— За то, что вы всё же помогли нам больше, чем хотели, — ответил я.

Теперь Лебедев уже даже не пытался выглядеть вежливым и обходительным.

— Молодой человек, вы, кажется, начинаете забываться, — с угрозой в голосе сказал он.

— Напротив, — спокойно сказал я. — Я очень рассчитываю, что ко времени официального расспроса память ваша станет точнее. Было бы досадно, если бы врачебную аккуратность потом стали мерить по чужим бумагам и чужим словам.

В кабинете на секунду стало тихо. Я прямо смотрел на доктора, а он на меня. И по глазам его я уже видел, что он все понял. Ну, или если не все, то многое. На виске вздулась тревожная венка. Веко правого глаза нервно задергалось.

Он не стал ничего отвечать. Стянул с носа очки и принялся тереть их платком так, словно хотел выдавить стекла.

Александр Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд. Теперь в нём было уже не одно раздражение.

— Благодарим за приём, Николай Степанович, — быстро сказал он. — Не смеем более занимать.

И мы вышли на на улицу. В первый момент промозглый мартовский воздух показался мне сладким после натопленной духоты и запахов врачебного кабинета. Я с наслаждением вдохнул запах мокрой земли, прелой соломы и конского навоза.

По мостовой тянуло холодом, лошадиный пар висел у самых морд, а колеса проезжающей телеги лениво месили кашу у обочины.

Александр Сергеевич шёл быстро, сдерживая раздражение. Шляпу он надвинул глубже, трость переставлял резко. Потом всё-таки не выдержал:

— Что это было?

Я не ответил.

— Я вас просил стоять спокойно. Вместо этого вы взъерошили врача, влезли поперёк разговора… Только время зря потеряли!

Мы миновали лоток с рыбой, от которого тянуло сыростью и солью. Я шагнул левее, пропуская подводу, и только после этого сказал:

— Время мы не потеряли.

— Да ну? — Александр Сергеевич покосился на меня.

— Он помнит больше, чем сказал, — новые сапоги, скользкие камни мостовой и весенняя грязь все еще требовали моей сосредоточенности. Чтобы и поспевать за быстрым шагом Александра Сергеевича, и в лужу не плюхнуться.

— Это я и без вас понял, — скептически заметил Александр

— А я понял, чем его можно будет заставить вспомнить как следует, — усмехнулся я.

Александр замедлил шаг.

— Вот как.

Аркадий посмотрел прямо перед собой, на серую улицу, на мокрые спины прохожих, на сутулого мальчишку с корзиной в руках. Голос у него оставался ровным.

— Что ж, этого пока довольно…

Ещё несколько шагов Александр Сергеевич молчал. Потом усмехнулся себе под нос, уже без прежнего раздражения.

— Ох и прижал ты его, Аркашка! Сбил спесь, можно сказать. А я-то недоумевал, что у него с лицом творилось…

Я промолчал.

— И ведь не всё сказал, — продолжил Александр и теперь уже смотрел на меня совсем по-другому. — Ну, показывай, что унёс.

— Ничего, — я медленно покачал головой.

Александр Сергеевич задержал на мне взгляд, потом медленно кивнул.

— То есть, как? — Александр Сергеевич удивленно вскинул брови. — Тогда зачем ты весь этот спектакль устроил⁈

— Ничего такого, Александр Сергеич, — сказал я. — Просто теперь я знаю, что именно доктор записал. И знаю, чего он боится больше всего.

— И чего же? — криво усмехнулся Александр.

— Выглядеть врачом, который сам не понял, что видел у постели больного, — ответил я.

Взгляд Александра Сергеевича стал цепким, будто он что-то просчитывал в голове.

Потом он коротко кивнул, и губы его дрогнули, обозначив довольную улыбку. Не стал дальше пытать вопросами, повернулся и уверенной походкой зашагал к конторе.

И это было важнее любой похвалы. Впервые он не осадил, не приказал, не потянулся сразу сверху. Впервые признал за мной право держать в руках собственный кусок игры.